Добрый вечер.
Оно пришло без парада, последнее новолуние лета. Небо, еще хранящее память о зное, поглощает тонкий серп, и ночь становится абсолютной. Мы стоим под звездным куполом, у которого нет ни начала, ни конца, и ждем знака, который не придет.
Лето уходит тихо, без надрыва. Его уход — не драма, а медленное растворение. Летнее тепло еще живет в камнях, в глубине земли, в наших воспоминаниях о полдне, но его душа уже ускользнула. Новолуние — это точка в конце длинного предложения, написанного солнцем. Не финальная точка, а та, что ставится перед началом новой главы, которую мы пока не умеем читать.
В этой темноте есть частица абсолютной истины. Луна, скрывшаяся с небосвода, напоминает нам, что не все, что существует, должно быть явным. Главное часто происходит втайне. Рост, увядание, перерождение — все это созревает в темноте, без свидетелей. Мы так боимся этой темноты, что зажигаем фонари, чтобы осветить собственные страхи. А надо бы просто постоять в ней, позволить ей проникнуть в тебя и понять, что ты — часть этой тишины, этого ожидания.
Последнее летнее новолуние – это мостик между тем, что было, и тем, что будет. Мы стоим на его тонком, невидимом пролете и чувствуем, как под нами движется Время. Еще вчера мы купались в солнечном свете, а завтра уже будем чувствовать на лице прохладу осеннего утра.
Но именно в этот миг, в самой гуще темноты, рождается что-то новое. Не случайно новолуние — символ начала. Чтобы наполниться, нужно сначала опустеть. Стереть старое, как луна стирает свой лик. Перестать быть тем, кем ты был, чтобы стать тем, кем станешь.
И пусть лето уходит. Пусть. Его последнее новолуние — не прощание, а обещание. Обещание, что цикл продолжится. Что после темноты всегда вернется свет. Пусть иной — не такой яркий, не такой жаркий, но свой. И в этом — тихая, неуловимая мудрость бытия.
Сегодня день рождения прекрасного японского поэта Кендзи Миядзавы. А в «Окружающей среде» — Луна.
Луна, дочь Небес
Ребёнком я видел
в самых разных газетах и журналах
— во множестве — фотографии луны;
лицо, изъеденное шрамами кратеров.
я увидел, что на него падает солнечный свет.
позднее я узнал про ужасный холод
и отсутствие воздуха.
может быть трижды я наблюдал затмение —
земная тень
скользила по ней; потом я понял,
что когда-то она отделилась от земли.
наконец, приятель с метеостанции Мориока
мы познакомились на посадке риса
как-то раз показал мне это небесное тело
в небольшой телескоп и объяснил
как рассчитать её движение и орбиту
с помощью математических формул.
в самых разных газетах и журналах
— во множестве — фотографии луны;
лицо, изъеденное шрамами кратеров.
я увидел, что на него падает солнечный свет.
позднее я узнал про ужасный холод
и отсутствие воздуха.
может быть трижды я наблюдал затмение —
земная тень
скользила по ней; потом я понял,
что когда-то она отделилась от земли.
наконец, приятель с метеостанции Мориока
мы познакомились на посадке риса
как-то раз показал мне это небесное тело
в небольшой телескоп и объяснил
как рассчитать её движение и орбиту
с помощью математических формул.
И всё же, ах,
мне ничто не мешает
почтительно называть это небесное тело
Императрицей Луной.
если кто скажет
человек это его тело
это будет ошибка.
и если кто скажет
человек это тело и ум
это тоже будет ошибка.
и если кто скажет
человек это ум
он опять ошибётся.
поэтому — я —
называю луну — Императрица Луна.
называю луну — Императрица Луна.
Кендзи Миядзава
Слушать