Доброе утро.
Вчера был день памяти преподобного Андрея Рублёва, и я понял, что хочу поделиться одним из самых моих любимых стихотворений Николая Гумилёва.
Как-то так получилось, что в июле мы много говорим о художниках. Хотя Андрей Рублёв — не просто художник. Монах-иконописец, чье творчество стало молитвой в красках, а жизнь — свидетельством того, как искусство способно преображаться в аскезу. Канонизированный в 1988 году как преподобный — «подобный Богу» — через чистоту сердца и духовное делание, он являет редчайший в православии чин святого иконописца. И путь его — не триумф самовыражения, но смирение перед Высшей Истиной, выраженное в гармонии линий и цвета.
Каждая его фреска, каждая его икона – это откровение, где форма становится проводником Света, а художник — свидетелем незримого. Стоглавый собор 1551 года возвёл его манеру в канон, постановив писать иконы «как писал Андрей Рублёв». Это стало редчайшим примером, когда конкретный мастер стал мерилом сакрального искусства.
А для меня в одном стихотворении слились два гения: талант поэта Николая Гумилёва и неземное дарование художника Андрея Рублёва.
А для меня в одном стихотворении слились два гения: талант поэта Николая Гумилёва и неземное дарование художника Андрея Рублёва.
Светлого дня вам, друзья.
Я твердо, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись, широки,
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Открытый лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их, верно, с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
И тут же, у подножья древа,
Уста — как некий райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила завет.
Всё это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне начертал,
И этой жизни труд печальный
Благословеньем Божьим стал.
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись, широки,
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Открытый лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их, верно, с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
И тут же, у подножья древа,
Уста — как некий райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила завет.
Всё это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне начертал,
И этой жизни труд печальный
Благословеньем Божьим стал.
Николай Гумилев
Слушать