Добрый вечер, друзья.
Мы не случайно давно не возвращались к «Роману в стихах». Между последним, написанным на Родине стихотворением, посвященным Марине и первым в эмиграции проходит почти десять лет. Поэт пишет его на сорокалетие Марины.
Время, растянутое между «Такого поэта в СССР не существует» (так советское посольство в Лондоне заявило в ответ на приглашение Бродского участвовать в международном поэтическом фестивале Poetry International) до избрания в Американскую Академию искусств.
От публичной немоты на родине до приглашенного поэта Мичиганского университета. С любовью к Марине внутри. С такой запрятанной болью, что семьдесят восьмом сердце не выдерживает, и Поэт переносит серьезную операцию на сердце.
Вскоре после выхода из больницы рождается стихотворение, которое я вам хочу сегодня представить. Столь же прекрасное, как натюрморт. И такое же горькое, как разлука.
Вчера был день рождения Музы Бродского. Света и Ясности ей. Долгих лет.
Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутиной
струн, продолжающая коричневеть в гостиной,
белеть а-ля Казимир на выстиранном просторе,
темнеть — особенно вечером — в коридоре,
спой мне песню о том, как шуршит портьера,
как включается, чтоб оглушить полтела,
тень, как лиловая муха сползает с карты
и закат в саду за окном точно дым эскадры,
от которой осталась одна матроска,
позабытая в детской. И как расческа
в кулаке дрессировщика-турка, как рыбку — леской,
возвышает болонку над Ковалевской
до счастливого случая тявкнуть сорок
раз в день рожденья, — и мокрый порох
гасит звезды салюта, громко шипя, в стакане,
и стоят графины кремлем на ткани.
Иосиф Бродский