Доброе утро.
Как говорилось в «Покровских воротах»:«Сегодня на улице идет дождь. А у нас концерт».Я люблю дождь. Как он барабанит по крыше, как стелется по листьям и хвое. Люблю смотреть, как капли рисуют круги на глади озера… Но есть люди, которые любят гулять под дождем. Разговаривать с ним. Быть с дождем на ты…
Сегодня День прогулок под дождем.
Можно считать дождь слезами природы, а можно струнами, тянущимися с небес. Может попробуем выйти под дождь и поиграть на этих струнах?
Сегодня День прогулок под дождем.
Можно считать дождь слезами природы, а можно струнами, тянущимися с небес. Может попробуем выйти под дождь и поиграть на этих струнах?
Он ревновал её к дождю
И укрывал джинсовой курткой Её июневые кудри,
А зонтик прижимал к локтю.
День дожидался темноты, Жизнь начиналась с середины,
И закрывали магазины
Свои разнузданные рты.
Ветра стояли на своём,
Шатая цепь священнодейства, И пошлое Адмиралтейство Сдавало ангелов в наём,
Но вместо звёзд их берегли Два добрых духа — Джин и Тоник,
И мир, казалось, в них утонет, Едва дотронувшись земли…
А мне казалось,
А мне казалось,
Что белая зависть — не грех, Что чёрная зависть — не дым, И мне не писалось,
Мне не писалось,
Мне в эту ночь не писалось, — Я привыкал быть великим немым.
Он ревновал её к богам
И прятал под мостом от неба, А голуби просили хлеба
И разбивались за стакан.
И плоть несло, и дух опять Штормил в девятибальном танце —
От невозможности остаться До невозможности унять.
И вечер длинных папирос Линял муниципальным цветом,
И сфинксов он пугал ответом На каждый каверзный вопрос.
И, видно, не забавы для —
По венам кровь против теченья.
Миг тормозов — развал — схожденье…
И снова — твердая земля.
А мне казалось,
А мне всё казалось,
Что белая зависть — не блеф, Что черная зависть — не дым. И мне не писалось,
Мне опять не писалось,
Не пелось и не писалось, —
Я привыкал быть великим немым…
И отступил девятый вал
И растворил свой сахар в дымке…
К стихам, к Довлатову, к «Ордынке»
Он вдохновенно ревновал,
Но вместо рифм бежали вслед
Два юных сфинкса Джин и Тоник,
И воздух был упрям и тонок,
Впитав рассеянный рассвет.
И укрывал джинсовой курткой Её июневые кудри,
А зонтик прижимал к локтю.
День дожидался темноты, Жизнь начиналась с середины,
И закрывали магазины
Свои разнузданные рты.
Ветра стояли на своём,
Шатая цепь священнодейства, И пошлое Адмиралтейство Сдавало ангелов в наём,
Но вместо звёзд их берегли Два добрых духа — Джин и Тоник,
И мир, казалось, в них утонет, Едва дотронувшись земли…
А мне казалось,
А мне казалось,
Что белая зависть — не грех, Что чёрная зависть — не дым, И мне не писалось,
Мне не писалось,
Мне в эту ночь не писалось, — Я привыкал быть великим немым.
Он ревновал её к богам
И прятал под мостом от неба, А голуби просили хлеба
И разбивались за стакан.
И плоть несло, и дух опять Штормил в девятибальном танце —
От невозможности остаться До невозможности унять.
И вечер длинных папирос Линял муниципальным цветом,
И сфинксов он пугал ответом На каждый каверзный вопрос.
И, видно, не забавы для —
По венам кровь против теченья.
Миг тормозов — развал — схожденье…
И снова — твердая земля.
А мне казалось,
А мне всё казалось,
Что белая зависть — не блеф, Что черная зависть — не дым. И мне не писалось,
Мне опять не писалось,
Не пелось и не писалось, —
Я привыкал быть великим немым…
И отступил девятый вал
И растворил свой сахар в дымке…
К стихам, к Довлатову, к «Ордынке»
Он вдохновенно ревновал,
Но вместо рифм бежали вслед
Два юных сфинкса Джин и Тоник,
И воздух был упрям и тонок,
Впитав рассеянный рассвет.
Константин Арбенин
Слушать