Её вселенная соткана из «нежных вещей» — хрупких, как шепот, и прочных, как память. В ней узнаешь не Автора, а себя — такого же немного циркового артиста на арене жизни, который балансирует между слезами и смехом, и чаще всего выбирает второе, потому что иначе просто нельзя. Не зря прекрасная «Книга песен» стала пропуском в Союз писателей России — редкий случай, когда в членстве такого рода признали автора песен.
С днем Рождения, творец Миров. Спасибо за голос, музыку и удивительные тексты. Они красивы. Они нежны. Они нужны.
саднишь как рана
меня ранит твоя походка
твое дыханье
и то, что ты далеко.
И тем более странно,
что я — гонитель, а ты —
гонимый в изгнанье.
Ты саднищь у меня на сердце, и неумело
я пытаюсь себя избавить от этих ссадин:
отпускаю тебя на волю, не вижу более.
И вдруг рушусь под грузом твоих
бедренных впадин
и твоих холмов и равнин.
И все твое тело
память мне возвращает
с вражеской силой
и хочется выть и просить:
прости меня, милый,
за то, что я делаю все
так неумело.
Пара реинкарнаций, и я постигну
в совершенстве науку блаженства
и также науку
кратких прощаний
и легкой любви и разлуки.
А на память об этой жизни
останутся стигмы:
способность лить масло в огонь,
подсыпая перцу,
правой уродство кисти.
Но, что вероятно более,
останутся навсегда
несколько ссадин на сердце,
и их невозможно стереть,
не умножая боли.
***
Мой друг Сережа смотрит из окна.
Еще мгновение, и выпадет снег.
А в телевизоре песок ласкает волна,
И ночь полна тропических нег.
Мулатка там несет в прическе бриз.
В походке лень оленью, мед в устах.
Мой друг роняет пепел на карниз,
И вижу я, что он устал.
Он смотрит на полосатый закат —
Агонию московского дня.
Сквозь кроны призрачных пальм
Твое сердце несет пассат
И уносит его прочь от меня.
Мой друг Сережа курит у окна.
Отец в разъездах, мать опять пьяна,
А в телевизоре лагуна и луна,
Танцует девушка с волнами.
Друзья — масоны, шизофреник сосед,
И горек дым отечественных сигарет.
Плевать! Ведь завтра с неба хлынет свет
И до весны он будет с нами.
Но ты глядишь на полосатый закат —
Агонию московского дня.
Сквозь кроны призрачных пальм
Твое сердце несет пассат
И уносит его прочь от меня.
Осень, осень, детская шарманка.
Нелепый и фальшивый звук.
Он меня целует. Зонтик и перчатки
Неловко падают из рук.
Вечер свечек, хризантем и джаза.
Назавтра мы идем в кино,
Кажется, на Фосса. И перед сеансом
Фойе пустынно и темно.
Вдруг, отражаясь в зеркалах,
Я вижу страх в своих глазах,
А в его глазах — небеса.
И отражаясь в небесах,
Ни словом не могу сказать,
Ни пером потом описать,
Что, отражаясь в зеркалах,
Я вижу дым в своих глазах,
И огонь я вижу в других.
И, отражаясь в том огне,
Я вижу, но как бы на дне,
Все тот же страх в своих глазах.
Осень, осень, пестрая игрушка.
Мелодий давних дивный круг.
Гуси, утки, прочие кукушки
Привычно двинулись на юг.
Розы. Каллы. Длинный звон бокалов…
Мы оба в облаке из снов.
Но снова осень проститься нам сказала,
Так все подстроив вновь и вновь,
Осень. Осень. Глупая игрушка.
Где ты, мой друг, и ты, мой друг?
Вновь меня целуют в губы и послушно
Перчатка падает из рук.
Сколько тысяч лет танцуют листья
Все тот же медленный фокстрот!
Снова осень в дверь мою стучится.
Зачем? — я знаю наперед…
И отражаясь в зеркалах,
Я вижу дым в своих глазах,
И огонь я вижу в других.
И, отражаясь в том огне.
Я вижу, но как бы во сне.
Увы и ах, — все тот же страх.