Все давно разобрали на цитаты. Да мы и сами, наверное, уже не помним, откуда фраза «никогда не возвращайтесь в прежние места» — из стихотворения, из кино, из песни? Шпаликов растворился в этом «никогда», как дым папиросы в осеннем воздухе. Он умудрился исчезнуть раньше, чем его успели возвести в памятник, и в этом есть,наверное, особый шик.
Он много писал о щемящей, переходной поре — не юности даже, а о том вибрирующем времени между отрочеством и взрослостью, когда кажется, что весь мир — это пристань, где ты стоишь с одним чемоданом, не решаясь ни сесть в «пароход белый-беленький», ни вернуться. Его герои говорят о вечном, сидя на подоконнике коммуналки, и космос у них помещается в карман замызганного бушлата.
Память о нём — это не громкие речи, а скорее шорох. Шуршание киноплёнки, на которой остались прекрасные шестидесятые. Шелест календаря, отрываемого листа за листом. Он ушёл, оставив после себя не громкие слова, а целый словарь тихих, почти бытовых чудес. И его страна — не громогласная держава, а та самая простая комната в коммуналке, куда хочется вернуться, когда за окном уже стемнело, а на пристани холодно. Он сделал то, что редко кому удаётся: превратил тоску в стиль, а грусть — в лаконичный жест. И пока мы смотрим его «Я шагаю по Москве» и видим не парадную столицу, а дворы и улыбку Никиты Михалкова, которая кажется сейчас ироничным смайликом того времени — он продолжает шагать. Неброско. Как будто ненароком.
Не принимай во мне участья
И не обманывай жильём,
Поскольку улица, отчасти,
Одна – спасение моё.
Я разучил её теченье,
Одолевая, обомлел,
Возможно, лучшего леченья
И не бывает на земле.
Пустые улицы раскручивал
Один или рука в руке,
Но ничего не помню лучшего
Ночного выхода к реке.
Когда в заброшенном проезде
Открылись вместо тупика
Большие зимние созвездья
И незамерзшая река.
Всё было празднично и тихо
И в небесах и на воде.
Я днём искал подобный выход,
И не нашёл его нигде.
***
Ударил ты меня крылом,
Я не обижусь — поделом,
Я улыбнусь и промолчу,
Я обижаться не хочу.
А ты ушел, надел пальто,
Но только то пальто — не то.
В моем пальто под белый снег
Ушел хороший человек.
В окно смотрю, как он идет,
А под ногами — талый лед.
А он дойдет, не упадет,
А он такой — не пропадёт
***
Я к вам травою прорасту,
попробую к вам дотянуться,
как почка тянется к листу
вся в ожидании проснуться,
Однажды утром зацвести,
пока её никто не видит…
а уж на ней роса блестит
и сохнет, если солнце выйдет.
Оно восходит каждый раз
и согревает нашу землю,
и достигает ваших глаз,
а я ему уже не внемлю.
Не приоткроет мне оно
опущенные тяжко веки,
и обо мне грустить смешно
как о реальном человеке.
А я — осенняя трава,
летящие по ветру листья,
но мысль об этом не нова,
принадлежит к разряду истин.
Желанье вечное гнетёт —
травой хотя бы сохраниться.
Она весною прорастёт
и к жизни присоединится.
