Доброе утро, друзья.
Мне кажется, что при слове «блокада» сердце всегда пропускает удар. Оно очень холодное, это слово. Черно-белое. И тянет от него ватной тишиной промороженного насквозь города и механическим стуком метронома. Это где-то внутри. Даже не в обрывках рассказов дедушек и бабушек, прочно засевших в голове. Ещё глубже. На дне колодца памяти, где мерзлая вода апрельской Ладоги заплескивает кузов машины с двадцатилетней дрожащей девчонкой, а в отвороте окопа на Пулковских высотах еврейский мальчик в больших, не по росту, сапогах дует в пустой мундштук от трубы. Просто в крови, где растворены частицы тех, кто лежит на Пискарёвском или на дне пруда в Парке Победы. И тех, кто выжил вопреки всему. Вопреки логике, науке и природе. Одной силой Духа, теплившегося, как коптилка, не пойми на чём. Силой, переданной нам вместе с памятью о том времени…
Сегодня — день прорыва блокады Ленинграда. И для меня это лишний повод вспомнить их всех. И сказать спасибо. Спасибо просто за то, что я есть.
День прорыва блокады
Мне эта дата всех иных
Важнее годовщин,
Поминки всех моих родных —
И женщин, и мужчин.
Важнее годовщин,
Поминки всех моих родных —
И женщин, и мужчин.
Там снова тлеет, как больной,
Коптилки фитилёк,
И репродуктор жестяной
Отсчитывает срок.
Я становлюсь, как в давний год,
К дневному шуму глух,
Когда из булочной плывёт
Парного хлеба дух.
Сказать не смею ничего
Про эти времена.
Нет мира детства моего, —
Тогда была война.
Александр Городницкий
Слушать