Росли у порога Растрелли и Росси.
И мы отличали ампир от барокко,
Как вы в этом возрасте ели от сосен.
Ну что же, что в ложноклассическом стиле
Есть что-то смешное, что в тоге, в тумане
Сгустившемся, глядя на автомобили,
Стоит в простыне полководец, как в бане?
А мы принимаем условность, как данность.
Во-первых, привычка. И нам объяснили
В младенчестве эту веселую странность,
Когда нас за ручку сюда приводили.
И эти могучие медные складки,
Прилипшие к телу, простите, к мундиру,
В таком безупречном ложатся порядке,
Что в детстве внушают доверие к миру,
Стремление к славе. С каких бы мы точек
Ни стали смотреть — все равно загляденье.
Особенно если кружится листочек
И осень, как знамя, стоит в отдаленье.
***
С той стороны любви, с той стороны смертельной,
Тоски мерещится совсем другой узор:
Не этот гибельный, а словно акварельный,
Легко и весело бегущий на простор.
О боль сердечная, на миг яви изнанку,
Как тополь с вывернутой на ветру листвой,
Как плащ распахнутый, как край полы, беглянку
Вдруг вынуждающий прижать пальто рукой.
Проси, чтоб дунуло, чтоб с моря в сад пахнуло
Бодрящей свежестью волн, бьющихся о мыс,
Чтоб слово ровное нам ветерком загнуло —
И мы увидели его ворсистый смысл.
***
От лета к осени, от осени к зиме…
Как из страны в страну в году четыре раза
Переезжаем мы: одна страна во тьме,
Другая солнечна страна и синеглаза.
По мне, так лучшая страна июнь, июль —
И на Италию ее не променяю!
Но и без августа не знаю, жить смогу ль,
Без сентября смогу ль, и как я предан маю!
В апреле можно жить и можно в октябре:
В апреле — в свернутом листочки дремлют виде,
Октябрь готовит им круженье во дворе.
Ноябрь, декабрь, январь, февраль и март в обиде.
Темно и холодно, и в самом ярком дне
Зимой смертельную вдыхаю я истому,
Как бы в изгнании, как бы в чужой стране,
Хотя она-то всех родней и ближе к дому.