Доброе утро, друзья.
Мой дедушка был трубачом. Играл в оркестрах цирка, Аркадия Райкина, Махмуда Эсамбаева. Помню его чудесные соло… Ярко горящую золотом трубу, задранную вверх. Эти летящие звуки. Тонкие пальцы на пистонах. Мне так нравилось смотреть, как дед, надувая щеки, выводил протяжную мелодию, звук летел вверх и рассыпался под потолком. На блестки, на ноты, на маленькие молекулы солнца и света. Которые летели, казалось, прямо в сердце. А ещё была магия черного футляра, в котором труба хранилась. Выстланный внутри красным бархатом, он придавал инструменту таинственный вид. Помню, как мне нравилось смотреть на то, как труба спит. Просто притрагиваться к её сияющему, чуть помятому боку. Проводить пальцами по трубкам, в которых спрятался прекрасный Звук.
С тех пор Труба для меня останется самым светлым инструментом. С искристым солнечными зайчиками из детства. С запахом латуни от мундштука.
Я, конечно, не стал трубачом. Но музыка звучит во мне всегда. То поднимаясь, то затихая, она выводит мелодию моей жизни. Мелодию для трубы и меня…
Заезжий музыкант целуется с трубою,
пассажи по утрам, так просто, ни о чем.
Он любит не тебя, опомнись, Бог с тобою,
Прижмись ко мне плечом, прижмись ко мне плечом.
Живет он третий день в гостинице районной,
Где койка у окна всего лишь по рублю.
И на своей трубе, как чайник, раскаленной,
Вздыхает тяжело. А я тебя люблю.
Трубач играет гимн, трубач потеет в гамме.
Трубач хрипит свое, и кашляет хрипя,
Но, словно лик судьбы, он весь в оконной раме.
Он любит не тебя, а я люблю тебя.
Дождусь я ль лучших дней, и новый плащ одену,
Чтоб пред толпой проплыть, как поздний лист кружа?
Не многого ль хочу, всему давая цену?
Не сладко ль я живу, тобой лишь дорожа?..
Тебя не соблазнить ни платьями, ни снедью.
Заезжий музыкант играет на трубе.
Что мир весь рядом с ним, с его горячей медью?
Судьба, судьбы, судьбе, судьбою, о судьбе.
Булат Окуджава