Когда апрельское солнце растапливало последние льдинки на ресницах земли, приходило Берещенье — праздник, сотканный из шепота берёз и росы, что дрожит на первых почках. В этот день казалось, будто сама весна задерживает дыхание, чтобы услышать, как просыпаются корни, как трепещут под корой соки, спешащие к Небу.
Древний славянский праздник отмечали 11 апреля. В этот день шли в лес, чтобы набрать первого, самого живительного березового сока. Белоствольных красавиц наряжали — их стволы обвивали лентами, цвета которых говорили без слов: алая — о любви, зелёная — о надежде, синяя — о предках. Старейшины учили детей разговаривать с берёзой: прижавшись щекой к коре, слушать, как под ней стучит жизнь. А после гуляний, люди уходили, оставляя у подножия берёз горсти зерна — благодарность за то, что земля снова проснулась.
Мне кажется, Берещенье — это не просто праздник, а признание. Признание в том, что человек — лишь ветвь на древе мира, что его сила — в умении беречь, а не брать. Этот день — не в календаре. Он — в звуке лопающихся почек, в зове корней, в надежде, что пока жива память, жива и связь между человеком и тем, что он называет своей Землей.
Просторного дня, друзья.
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал.
Что имел не сберег, что любил — потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал.
И носило меня, как осенний листок.
Я менял имена, я менял города.
Надышался я пылью заморских дорог,
Где не пахнут цветы, не светила луна.
И окурки я за борт бросал в океан,
Проклинал красоту островов и морей,
И бразильских болот малярийный туман,
И вино кабаков, и тоску лагерей.
Зачеркнуть бы всю жизнь да сначала начать,
Полететь к ненаглядной певунье своей.
Да вот только узнает ли родина-мать
Одного из пропащих своих сыновей?
Я в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,
Что имел не сберег, что любил — потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал.
Евгений Агранович