Доброе утро, друзья.
Художники видят мир другим. Ластик воображения стирает для них столь привычные нам грани между светом и тенью, между сном и реальностью, между небом и землей. Полет для художников становится таким же обычным состоянием, как и будничная жизнь в окружении привычных подушек и диванов. Они испытывают страстную потребность взлететь и летают, легко пересекая запретную границу между небом и землей.
Вот и Марк Шагал, день рождения которого был вчера, видел мир иначе. Его Витебск – не просто город, а состояние души, где домики кривятся, как усталые старики, а церкви парят в воздухе. Он нес в себе этот дар – видеть повседневность сквозь калейдоскоп чуда. Видеть корову в окне. Влюбленных, летающих над крышами. Для него небо было такой же реальностью, как земля под ногами, только гораздо интереснее.
И в родном Витебске он умудрялся создавать свои летающие миры. Взгляните на его «Прогулку» – это же чистый, ироничный манифест. Художник прочно стоит на земле, а его Белла парит в небе, легкая и невесомая. Не насмешка ли это над законом тяготения и над людьми, которые боятся отпустить реальность? Это был его ответ земному притяжению – свободный полет в мировом пространстве.
И в родном Витебске он умудрялся создавать свои летающие миры. Взгляните на его «Прогулку» – это же чистый, ироничный манифест. Художник прочно стоит на земле, а его Белла парит в небе, легкая и невесомая. Не насмешка ли это над законом тяготения и над людьми, которые боятся отпустить реальность? Это был его ответ земному притяжению – свободный полет в мировом пространстве.
Даже Библию, этот великий канон, он читал как книгу поэзии. Его ангелы танцевали не в строгих небесах, а над крышами родного Витебска, а библейские сцены оживали в красках его детства и боли еврейского народа. Когда модные художники его времени, вроде Малевича, пытались разложить мир на геометрические фигуры, Шагал отвечал по-своему. В картине «Я и деревня» он нарисовал зеленое лицо. Не по формуле, а по велению сердца и памяти детства, где бабушка пахла селедкой. Его волшебство рождалось не из модных теорий, а из домашних запахов печеных груш и отцовских сапог, из снов, где ослы становились лиловыми.
Он прожил почти сто лет, создавая свои летающие миры. Он рисовал полуголодным, шокировал родню румянами вместо красок, но всегда оставался верен своему видению. Его искусство было мостом. Мостом между землей, с ее простыми радостями и горестями, и небом, где часы превращаются в рыб, а любовь растворяет границы.
И смерть его пришла в полете, по-шагаловски абсурдная и символичная. Марк Шагал умер в лифте. В лифте… В этой маленькой кабинке, движущейся между этажами, между твердой землей и небесной высью, где находилась его мастерская. Он так и не долетел до холстов, не взял в руки кисть в тот день. Он застыл в самом что ни на есть шагаловском пространстве – в промежутке, в вечном полете между мирами, которые сам создал: между землей Витебска и небом его ангелов, между запахом селедки и библейскими видениями. Смерть поймала его на пути в небо, но так и не смогла отменить его главного закона: в его мире душа всегда легче воздуха.
Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«А Вы не из Витебска?..» —
Пиджак старомодный на лацканах вытерся…
«Нет, я не из Витебска…» —
Долгая пауза.
А после — слова монотонно и пасмурно:
«Тружусь и хвораю…
В Венеции выставка…
Так Вы не из Витебска?..»
«Нет, не из Витебска…»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно…
И нету ни Канн, ни Лазурного берега,
ни нынешней славы…
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение…
Тот Витебск его — пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…
«А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит, как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою…
«Так Вы не из Витебска…»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться…
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет…
И жалко, что я не из Витебска.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«А Вы не из Витебска?..» —
Пиджак старомодный на лацканах вытерся…
«Нет, я не из Витебска…» —
Долгая пауза.
А после — слова монотонно и пасмурно:
«Тружусь и хвораю…
В Венеции выставка…
Так Вы не из Витебска?..»
«Нет, не из Витебска…»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно…
И нету ни Канн, ни Лазурного берега,
ни нынешней славы…
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение…
Тот Витебск его — пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…
«А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит, как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою…
«Так Вы не из Витебска…»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться…
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет…
И жалко, что я не из Витебска.
Роберт Рождественский
Слушать