07.11

от
07.11
Добрый вечер, друзья.
Когда-то в этот день я просыпался от маршей, которые гремели через репродуктор на улице. Когда-то пространство этого дня было заполнено до краев — гулом толпы, багряными полотнищами, мечтой о новом и дивном мире. Седьмое ноября было не просто датой в календаре. Оно было точкой отсчета, днем рождения нового мира, который обещал быть вечным.
Но вечность оказалась хрупкой. Марш сменился тишиной, багрянец поблек, и от громогласного мифа остался шепот. Что же мы слышим сегодня, приложив ухо к этой дате, как к морской раковине?
Мы слышим эхо.
Эхо великой и грозной мечты о рае на земле, возведенной на фундаменте из потерь. Эхо веры, способной двигать горы, и горы, обрушившиеся на тех, кто двигал. Это день-призрак, день-противоречие.
Седьмое ноября сегодня — это тишина после сражения. Это руины Вавилонской башни, где каждый обломок хранит свою правду. Это напоминание о том, что любая идея, даже самая прекрасная, проходя сквозь призму человеческой природы, может обернуться своей тенью. Но это и воспоминание о детском, ярком и звонком мире. В котором, казалось, не было преград. В котором можно было вместе с воздушным шариком лететь к высоким небесам.
Этот день стал стихом, вычеркнутым из поэмы. Но разве не в таких строках — с их болью, страстью и заблуждениями — и кроется подлинная, многоголосая история человеческой души?
Звенели бубенцы. И кони в жарком мыле
Тачанку понесли навстречу целине.
Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили
Два черных фонаря под выбитым пенсне.

Там шла борьба за смерть. Они дрались за место
И право наблевать за свадебным столом.
Спеша стать сразу всем, насилуя невесту,
Стреляли наугад и лезли напролом.

Сегодня город твой стал праздничной открыткой.
Классический союз гвоздики и штыка.
Заштопаны тугой, суровой, красной ниткой
Все бреши твоего гнилого сюртука.

Под радиоудар московского набата
На брачных простынях, что сохнут по углам,
Развернутая кровь, как символ страстной даты,
Смешается в вине с грехами пополам.

Мой друг, иные здесь. От них мы недалече.
Ретивые скопцы. Немая тетива.
Калечные дворцы простерли к небу плечи.
Из раны бьет Нева. Пустые рукава.

Подставь дождю щеку в следах былых пощечин.
Хранила б нас беда, как мы ее храним.
Но память рвется в бой. И крутится, как счетчик,
Снижаясь над тобой и превращаясь в нимб.

Вот так скрутило нас и крепко завязало
Красивый алый бант окровленным бинтом.
А свадьба в воронках летела на вокзалы.
И дрогнули пути. И разошлись крестом.

Усатое «ура"чужой, недоброй воли
Вертело бот Петра в штурвальном колесе.
Искали ветер Невского да в Елисейском поле
И привыкали звать Фонтанкой — Енисей.

Ты сводишь мост зубов под рыхлой штукатуркой,
Но купол лба трещит от гробовой тоски.
Гроза, салют и мы! — и мы летим над Петербургом,
В решетку страшных снов врезая шпиль строки.

Летим сквозь времена, которые согнули страну
в бараний рог
И пили из него.
Все пили за него — и мы с тобой хлебнули
За совесть и за страх.
За всех. За тех, кого
слизнула языком шершавая блокада.
За тех, кто не успел проститься, уходя.
Мой друг, спусти штаны и голым Летним садом
Прими свою вину под розгами дождя.

Поправ сухой закон, дождь в мраморную чашу
Льет черный и густой осенний самогон.
Мой друг «Отечество"твердит как «Отче наш»,
Но что-то от себя послав ему вдогон.

За окнами — салют. Царь-Пушкин в новой раме.
Покойные не пьют, да нам бы не пролить.
Двуглавые орлы с побитыми крылами
Не могут меж собой корону поделить.

Подобие звезды по образу окурка.
Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши.
Мой бедный друг, из глубины твоей души
Стучит копытом сердце Петербурга.

Александр Башлачев
Слушать

Оставьте комментарий