14.11

photo_4724

Здравствуйте, друзья.

Мне всегда очень тяжело писать про блокаду. Как будто где-то внутри встает темнота, замешанная на вое сирены, сажи от коптилки и заиндевелой пустоты январской ночи…

Сегодня день памяти Ольги Берггольц. Поэта, которого называли голосом блокады. Но память об одном человеке редко укладывается в одну большую тему, даже если этот человек был символом той трагической эпохи.

Я думаю о ней не как о бронзовом барельефе на Рубинштейна и не как о хрестоматийной строке на гранитной стене. Я думаю о женщине, которая всю жизнь училась жить с тишиной. С той тишиной, что наступает после выключенного микрофона в пустой холодной студии Дома Радио. С тишиной после ареста, после расстрела мужа, после смерти детей. С тишиной, в которой она закапывала свои дневники в промёрзшую землю — не для потомков, а чтобы просто сохранить себя, не сойти с ума от того, что приходится говорить вслух и о чём приходится молчать.

Её называли голосом. Но, наверное, голос- это ведь не только звук. Это усилие. Это выбор говорить, когда проще было бы замолчать. Её негромкий, чуть хрипловатый тембр не пытался перекричать вой сирен или грохот обстрелов. Он просто был рядом. С о всеми. В этом было что-то глубоко честное. Она не геройствовала. Она жила. И в этом «просто жить» оказалось больше силы, чем в любом пафосе.

Сегодня, когда я прохожу мимо дома на улице Рубинштейна, где она жила, я вижу мемориальную доску и слышу гул совсем другой жизни — смех, звон бокалов, музыку из открытых дверей. И в этом странном соседстве есть своя правда. Память не обязана быть тихой и печальной. Она может быть шумной и неудобной. Но мне хочется верить, что где-то в этих стенах, в толще штукатурки, в старых оконных рамах, всё ещё живёт её шёпот. Не тот, что читают со сцены, а тот, что остаётся после того, как все разошлись.

Есть время природы особого света,
неяркого солнца, нежнейшего зноя.
Оно называется бабье лето
и в прелести спорит с самою весною.
Уже на лицо осторожно садится
летучая, легкая паутина…
Как звонко поют запоздалые птицы!
Как пышно и грозно пылают куртины!
Давно отгремели могучие ливни,
всё отдано тихой и темною нивой…
Всё чаще от взгляда бываю счастливой,
всё реже и горше бываю ревнивой.
О мудрость щедрейшего бабьего лета,
с отрадой тебя принимаю… И всё же,
любовь моя, где ты, аукнемся, где ты?
А рощи безмолвны, а звезды всё строже…
Вот видишь — проходит пора звездопада,
и, кажется, время навек разлучаться…
…А я лишь теперь понимаю, как надо
любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.

Ольга Берггольц

Слушать

Оставьте комментарий