Здравствуйте, друзья.
Чудная осенняя зарисовка от Иосифа Александровича.
Прекрасного воскресного вечера.
Начнётся сентябрь.
Разрешат отстрел утки, рябчика, вальдшнепа.
«Ах, как ты постарел» — скажет тебе одна,
и ты задерёшь двустволку,
но чтоб глубже вздохнуть, а не спугнуть перепёлку.
И лёгкое чутко дёрнется: с лотков продают урюк.
Но и помимо этого мир вокруг
меняется так стремительно, точно он стал колоться
дурью, приобретённой у смуглого инородца.
Дело, конечно, не в осени.
И не в чертах лица,
меняющихся, как у зверя, бегущего на ловца,
но в ощущении кисточки, оставшейся от картины,
лишённой конца, начала, рамы и середины.
Не говоря — музея,
не говоря — гвоздя.
И поезд вдали по равнине бежит, свистя,
хотя, вглядевшись как следует, ты не заметишь дыма.
Но с точки зренья ландшафта, движенье необходимо.
Это относится к осени, к времени вообще,
когда кончаешь курить и когда ещё деревья кажутся
рельсами, сбросившими колёса,
и опушки ржавеют, как узловые леса.
И в горле уже не комок, но стопроцентный ёж —
ибо в открытом море больше не узнаешь силуэт парохода,
и профиль аэроплана, растерявший все нимбы,
выглядит в вышних странно.
Так прибавляют в скорости.
Подруга была права.
Что бы узнал древний римлянин, проснись он сейчас?
Дрова, очертания облака, голубя в верхотуре,
плоскую воду, что-то в архитектуре, но —
никого в лицо.
Так некоторые порой ездят ещё за границу,
но, лишены второй жизни, спешат воротиться,
пряча глаза от страха, и, не успев улечься от прощального взмаха,
платочек трепещет в воздухе.
Другие, кому уже выпало что-то любить больше, чем жизнь,
в душе зная, что старость —
это и есть вторая жизнь,
белеют на солнце, как мрамор, не загорая,
уставившись в некую точку и не чужды утех истории.
Потому что чем больше тех точек,
тем больше крапинок на проигравших в прятки яйцах
рябчика, вальдшнепа, вспугнутой куропатки.
Иосиф Бродский