Здравствуйте, друзья.
Заглянул в календарь и понял, что наш «Роман в стихах» идёт уже девять месяцев. Стихов осталось совсем немного, и сегодня хочется прочитать одно из самых спорных.
Многие критики видят в нём скандал. Дневниковую запись, где поэт сводит счёты с женщиной, которая его оставила. Говорят , что мстит за уязвлённое самолюбие. Считают текстом слабости, прикрытой высоким слогом.
Я с этим не соглашашусь. Не потому, что нужно оправдать Бродского, а потому что слышу в этих строках другую ноту. Не месть, не укол, не женоненавистничество. Холодный, почти абсолютный акт отпускания. Как очень тихо закрывают дверь, за которой остался целый мир.
Для меня это стихотворение не про любовь. И не про её отсутствие. Оно, наверное , про невозможность вернуться, даже если очень хочется. Самая страшная и честная строка: для забвения одной жизни нужна другая жизнь. И он её прожил. В этом, мне кажется, главное возражение критикам. Бродский не застревает в прошлом, не проклинает. Он констатирует, что уже перешёл в другую реальность. Его слова — не крик в пустоту, а последний вздох человека, который обернулся и понял: берега больше не видно.
И в итоге — не прощение и не осуждение, а принятие. Принятие того, что расстояние между людьми измеряется не милями, а тем, сколько раз они успели умереть друг для друга. В этой пустоте остаётся только сам человек, его память и тихое мужество признать: всё кончилось задолго до того, как он вышел из дома.
В финале Бродский дарит Марине бессмертие: оставляет её на фотографии молодой, весёлой, глумливой. Там, где время не властно. И это не месть, а жест прощения. Он не побеждает её в этом споре. Он просто соглашается, что у каждого теперь своя жизнь. Нетленным остаётся только память, перед которой время бессильно.
В этом для меня, и состоит тихая, невысказанная мудрость стихотворения, которую так легко не заметить за обидой и скандалом.
Всё кончено, но пока есть память ничто не исчезает совсем.
Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.
Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.
Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.
Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.
Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.
Иосиф Бродский