Иногда мне кажется, что он вовсе не был поэтом в привычном смысле. Он был кем-то вроде живого ветра, который вдруг задул в затхлую комнату конца эпохи. Продул её насквозь, звеня обломками старых смыслов, и вылетел в другое окно.
СашБаш прожил 27 лет, и его главные песни, будто вспышка, родились почти все сразу, за несколько месяцев. Словно не он их писал, а сквозь него говорило что-то большее.
Он пел о том, как «испокон любовь сродни всякой ереси». Он звонил в разбитые колокола времени, которое само измельчало до колокольчиков. Его слова были неудобными, острыми, как гвозди из мешка — они цепляли и ранили, потому что были правдой.
Он сформулировал для нас новый вечный вопрос: «Объясни: Я люблю — от того, что болит? Или это болит, от того, что люблю?…»
СашБаш почти не записывал альбомов. Его стихия — квартирники, где в тесной комнате дыхание певца и слушателей становилось одним целым. Он говорил: песню нельзя просто петь, её надо прожить. И свою жизнь он превратил в такой же напряжённый, хрупкий и честный текст.
Потом ветер стих. Наступила тишина, которую многие приняли за творческий кризис. Он чувствовал одиночество того, кто видит дальше других. А однажды утром 17 февраля 1988 года он шагнул в окно.
Но разве можно поймать ветер? Его нельзя убить. Можно лишь на миг ощутить, как он обжигает щёку и треплет штору. Он ушёл не потому, что у него закончились песни. Возможно, он просто пропустил через себя все семь цветов радуги, чтобы, как сам говорил, стать белым цветом. Чистым. Исходным. Тем самым Именем Имен.
И оставил нам этот самый ветер — в строчках, в дребезжащих гитарных записях. Ветер, который напоминает: если где-то в душе ещё звенит хоть один маленький колокольчик — значит, всё. Можно ехать дальше…
Когда мы вдвоем
Я не помню, не помню, не помню о том, на каком
мы находимся свете.
Всяк на своем. Но я не боюсь измениться в лице,
Измениться в твоем бесконечно прекрасном лице.
Мы редко поем
Мы редко поем, но когда мы поем, поднимается ветер.
И дразнит крылом. Я уже на крыльце.
Хоть смерть меня смерь
Да хоть держись меня жизнь
Я позвал сюда Гром — вышли смута, апрель и гроза
Ты только поверь
Если нам тяжело — не могло быть иначе,
Тогда почему кто-то плачет?
Оставь воду цветам. Возьми мои глаза.
Поверь — ты поймешь
Как мне трудно раздеться
Когда тебя нет, когда некуда, некуда, некуда деться
Поверь — и поймешь
То, что я никогда
Никогда уже не смогу наглядеться туда
Где мы, где мы могли бы согреться,
Когда будет осень,
И осень гвоздями вколотит нас в дрожь.
Пойми — ты простишь
Если ветрeной ночью я снова сорвусь с ума
Побегу по бумаге я
Этот путь длиною в строку, дa строка коротка
Строка коротка.
Ты же любишь сама
Когда губы огнем лижет магия
Когда губы огнем лижет магия языка.
Прости — и возьмешь
И возьмешь на ладонь мой огонь
И все то, в чем я странно замешан
Замешанo густо. Раз так, я как раз и люблю
Вольно кобелю
Да рубил бы я сук
Я рубил бы всех сук, на которых повешен.
Но чем больше срублю, тем сильней затяну петлю.
Я проклят собой
Oсиновым клином живое, живое, живое восстало в груди
Все в царапинах да в бубенцах
Имеющий душу да дышит. Гори — не губи
Сожженной губой
я шепчу, что, мол, я сгоряча, да в сердцах, я в сердцах
А в сердцах — да я весь, я в сердцах.
И каждое бьется об лед, но поет, так любое бери и люби.
Бери и люби.
Не держись, моя жизнь,
смертью после измеришь.
И я пропаду ни за грош
потому что и мне ближе к телу сума
Так проще знать честь
И мне пора
Мне пора уходить следом песни, которой ты веришь
Увидимся утром, тогда ты поймешь все сама.
