06.12

— Яму копал?— Копал.— В яму упал?— Упал.— В яме сидишь?— Сижу.— Лестницу ждешь?— Жду.— Яма сыра?— Сыра.— Как голова?— Цела.— Значит живой?— Живой.— Ну, я пошел домой!Если бы стихи могли жить отдельно от автора, как кот, который ушёл гулять сам по себе, то с творчеством Олега Григорьева случилось именно это. Его строчки разошлись по стране раньше и шире, чем его имя. Их пересказывали в школах, на кухнях и в рабочих общагах, часто даже не зная, кто их сочинил. А тот, кто их сочинил, в это время мог работать дворником, сторожем или кочегаром.

Он готовился быть художником, но его выгнали из художественной школы «за формализм» — страшное, таинственное слово, которым в те годы можно было прикрыть всё что угодно. И он стал поэтом, которого сложно уместить в рамки: не совсем обэриут, хотя его ставят рядом с Хармсом. Не совсем шестидесятник, хотя подходит по возрасту. Он просто был Григорьевым — человеком с особым взглядом, который ловил смешную и трагичную нелепость жизни.

Его стихи для детей вызывали скандалы у серьёзных дядей вроде Сергея Михалкова. А взрослые его стихи — это короткие, как удар, сценки. В них нет лишних слов, только действие, доведённое до абсурда. Он упаковал целую философию в четыре строчки. Его миниатюры — это и чёрный юмор городского фольклора, и что-то от дзен-коана. Спросил Автор у электрика Петрова, зачем тот намотал на шею провод. «Ничего Петров не отвечает, только тихо ботами качает». Всё. Конец. И не понятно, плакать или смеяться. А может, просто замереть на минуту. Смешное оборачивается страшным, а страшное — вдруг становится лишь грустной и нелепой обыденностью.

Жизнь его не баловала. Были судимости, трагедии, болезни. Но ирония, этот щит, не покидала его даже в суде. А незадолго до смерти, в 1992 году, он всё-таки был принят в Союз писателей. Горькая ирония судьбы — получить официальное признание, когда твои стихи уже двадцать лет как стали народными.

Поэзия Олега Григорьева. Она не стала чем-то парадным и торжественным. До сих пор это граффити, нацарапанное на стене в длинном Петербургском проходном дворе. Оно может казаться грубоватым, но оно — честное. Оно не боится быть смешным, чтобы сказать о самом серьёзном. И пока кто-то где-то снова перескажет строчку про электрика Петрова, Олег Григорьев будет жив. Не как парадный портрет в учебнике, а как тот самый кот из подворотни — вечный, независимый и настоящий.