Хулио Кортасар. Он родился в один из тех дней, что кажутся обычными, пока не присмотришься, и поймешь, что день не простой. Как трещина в стене, ведущая не в соседнюю комнату, а в другую реальность. Исходя из постулатов магического реализма, можно считать, что его день рождения сегодня — не дата, а угол зрения.
Борхес, чей день рождения тоже был совсем недавно, строил лабиринты из зеркал и времени. Коэльо указывает прямую, солнечную тропу. А Кортасар показал, что дверь в иное — в боковом кармане сегодняшнего дня. Он не усложнял и не упрощал. Он играл. Магический реализм стал, с его легкой руки, жанром, делающим Мир разнообразнее.
И его поэзия была не о словах, а о паузах между ними. Она существовала в отголосках его прозы — внезапная, тихая, как пронзительная гармония в соло джазовой трубы. Не отдельная вселенная, а тот самый мостик, который он перекидывал между миром правил и миром свободы. Краткий выдох, который, иногда, важнее долгой речи.
И мне кажется, что его дар — нечто большее, чем литература. Это способ ориентации в хаосе. Он напоминал, что мы, возможно, живем не в самой вселенной, а в ее черновике, на полях которого кто-то оставил пометки неведомым нам карандашом. И день его рождения лишь один из таких значков на полях. Не причина, а повод запрыгнуть в классики, нарисованные мелом на асфальте вечности, где каждый прыжок — это выбор параллельного мира.
Однажды Кортасар сказал:«Если настоящее имеет для нас неповторимый вкус, то лишь потому, что будущее служит для него некой приправой». Спасибо, Мастер, за то, что мы можем чувствовать этот вкус по разному.
Удивляющего вечера, друзья.
Если должен жить без тебя — пусть всё станет
нелепым и неприятным,
суп холодным, ботинки дырявыми, или пусть
на средине жизни
возникнет сухая ветка чахотки, пусть прокричат мне
имя искалеченное твоё, пусть пальцы мои
судорогой навеки сведёт, и ничего не принесёт
мне покоя.
Нет, это не научит меня любить тебя больше,
но, оказавшись за дверью счастья,
я осознаю, что это значит: ты — рядом.
Да, наверное, я осознаю это, но нет:
пусть притолоку дверную покроет иней,
пусть, стоящий в подъезде, я пойму,
что это значит: свет в столовой, белые скатерти,
хрусткий аромат белого хлеба.
Я так далёк от тебя,
как один глаз от другого,
но, может быть, эта разлука
рождает новое зрение наше.
***
Мертвая голубка
Столь тяжела земля, и столь жесток,
закон, тебя лишающий движенья,
и смертью обернулось притяженье,
расплющен мир, что прежде был высок.
Кораблик белый, маленький цветок
небес, по ним летящий легкой тенью.
Крушением закончилось круженье,
крылатой крови остановлен ток.
Средь трав недвижных кажется нагим
лишенное полета птичье тело.
Хоть ты и стала пленницей земли
и крыльям не расправиться твоим,-
но суть твоя в просторы без предела
взлетит, растаяв в голубой дали.
***
Закон поэзии
Я не устану повторять:
стихам оставим равносложность,
пусть это будет непреложно,
коль не хотим их потерять.
Мы — путь извилистой реки,
двойное карт изображенье,
дороги поворот — паденье
фигурок с шахматной доски.
И падают в стихи слова,
в воспоминание — рыданье,
ночь падает — и мирозданье
просматривается едва.
Освободиться от забот?
Освободиться от свободы!
И развязать узлы в два счета,
хоть их завязывал весь год.
Как в яблоко ты — жадным ртом,
как я в тебя — всем жадным телом —
так бабочка в окно влетела
свой танец станцевать с огнем.
