Добрый вечер, друзья.
Сегодня день рождения Петра Вяземского. Поэт прожил жизнь как длинное прощание. Аристократ екатерининской эпохи, он шагнул в век девятнадцатый, унося в себе дворянскую утонченность, для которой уже не было места вокруг. Его ранние стихи сверкали остроумием, колючим и острым. Он высмеивал косность, играл словами, словно пробуя их на языке, и каждый его стих мог стать пословицей. Но главной его страстью был русский язык — живой, изменчивый, родной. Он видел в нем «исповедь народа», душу и быт, сплетенные в слове.
Мне очень понравилось тонкое наблюдение Поэта:«Есть на языке нашем оборот речи совершенно нигилистический, хотя находившийся в употреблении еще до изобретения нигилизма и употребляемый доныне вовсе не нигилистами. «Какова погода сегодня?» — Ничего. — «Как нравится вам эта книга?» — Ничего. — «Красива ли женщина, о которой вы говорите?» — Ничего. «Довольны ли вы своим губернатором?» — Ничего. И так далее. В этом обороте есть какая-то русская, лукавая сдержанность, боязнь проговориться, какое-то совершенно русское себе на уме».Как верно и точно подмечено?
Но время шло. Друзья уходили — Пушкин, Жуковский. Дети опережали его в смертном пути. Поэт, некогда блиставший в салонах, превращался в одинокого свидетеля угасания своего мира. Его поздние стихи — не иглы, а тлеющие угли. Они уже не колют, а обжигают тишиной:«Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем всё ближе и темней». Он ощущал себя «забытым каторжником на земной каторге», человеком, пережившим даже собственную жизнь. Он понял парадокс: слово переживает того, кто его произнес. История безжалостна к живым, но милостива к словам. И потому даже его поздняя лирика — не стон, а мост. Мост между веками, где каждое слово — камень памяти, тяжелый, но все еще теплый от руки ушедшего.
В конце пути он признавался:«Теперь, что к гробу я всё ближе подвигаюсь, Я только сознаю, что разучился жить, Но умирать не научаюсь». Поэт, говоривший о «ничего», сам стал этим «ничего» для новой эпохи — тихим, неприметным, но таящим в себе целую вселенную ушедшего.
В конце пути он признавался:«Теперь, что к гробу я всё ближе подвигаюсь, Я только сознаю, что разучился жить, Но умирать не научаюсь». Поэт, говоривший о «ничего», сам стал этим «ничего» для новой эпохи — тихим, неприметным, но таящим в себе целую вселенную ушедшего.
Ты светлая звезда таинственного мира,
Куда я возношусь из тесноты земной,
Где ждет меня тобой настроенная лира,
Где ждут меня мечты, согретые тобой.
Куда я возношусь из тесноты земной,
Где ждет меня тобой настроенная лира,
Где ждут меня мечты, согретые тобой.
Ты облако мое, которым день мой мрачен,
Когда задумчиво я мыслю о тебе,
Иль измеряю путь, который нам назначен,
И где судьба моя чужда твоей судьбе.
Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет,
Когда на западе заботливого дня
Мой отдыхает ум и сердце вечереет,
И тени смертные снисходят на меня.
Петр Вяземский
Слушать