Добрый вечер, друзья.
Очень редко, когда Поэт живет совершенно абстрагировавшись от Эпохи. Наверное, Эмили Дикинсон в этом отношении уникум. А бывает наоборот. Поэт настолько созвучен своему Времени, что становится поистине народным. В том глубочайшем смысле, что его стихи сразу разбираются на поговорки и живут уже совершенно в отрыве от Автора.
14 декабря был день рождения удивительного Петербургского поэта Геннадия Анатольевича Григорьева (1949-2007). «Поэт – это человек, который транслирует шум времени.» — прочитал я однажды, и эта фраза абсолютно подходит к творчеству Геннадия Анатольевича. Родившийся в семье крупного строительного начальника, он получил прекрасную школу в поэтическом кружке Дворца Пионеров. Как писал Лев Лурье: «Когда он появился здесь, он удивил всех теми абсолютно зрелыми стихами и той неожиданной, чрезвычайно весёлой манерой, которая и оставалась его манерой всю жизнь, он как бы не вышел из юности.» Потом 3 курса Университета, работа сторожем, проходчиком в «Ленметрострое», слесарем-сантехником. Вершина карьеры – работа журналистом в газете «Ленинградский метростроитель». Как и его однофамилец Олег Григорьев, Геннадий Анатольевич много писал для детей, как будто стремился убежать из давящих его семидесятых в какую-то волшебную страну. А может, просто внутренний ребенок требовал выхода в стихах.
А стихи получались прекрасные. Да вы их и сами можете оценить.
Хорошего вечера.
Мы построим скоро сказочный дом
с расписными потолками внутри.
И, возможно, доживём — до…
Только вряд ли будем жить при…
И, конечно же, не вдруг и не к нам
в закрома посыплет манна с небес.
Только мне ведь наплевать на…
я прекрасно обойдусь без…
Погашу свои сухие глаза
и пойму, как безнадёжно я жив.
И как пошло умирать за…
если даже состоишь в…
И пока в руке не дрогнет перо,
и пока не дрогнет сердце во мне,
буду петь я и писать про…
чтоб остаться навсегда вне…
Поднимаешься и падаешь вниз,
как последний на земле снегопад…
Но опять поют восставшие из…
И горит моя звезда — над!
***
Распахнув окно, как книгу, наугад,
в желтых отблесках вечернего огня
прочитаю осторожный снегопад,
зависающий на уровне окна.
Прочитаю запорошенный ларек,
где мороженым торгуют поутру.
Будет долгим и невнятным диалог
света с тенью на встревоженном ветру.
Напряженно буду вчитываться в мрак.
И пойму, что все неправда, все не так,
потому что прочитаю в этот миг,
как, пушистый поднимая воротник,
ты, любимая, выходишь из ворот,
уходя за этот снежный разворот.
***
Альбом открыток.
Виды Ленинграда.
Глубокая печать или офсет.
Кораблик Александровского сада
неотразимо действует на всех.
Кариатиды.
Всадники.
Квадриги.
Веселый праздник в парке городском…
И шпиль —
прекрасным ракурсом—
в отрыве
от праздника — на ярко-голубом!
Альбом открыток.
Клодтовские кони.
Игрушечный кораблик на волне.
Толпа — на Невском.
Ангел — на колонне.
Часы — на Думе.
Гений — на коне!
Альбом открыток.
Всё как на ладони.
Усталый город. Гулкая вода.
Звенит звезда. И на вечернем фоне
передо мной проходит череда
всегда открытых видов Ленинграда.
Глубокая печать или офсет —
мне все равно. Меня прельщать не надо.
Мне важен свет.
***
Он будет вечно
падать с неба,
входить в подъезды и дворы…
Скажи, зачем так много снега
такого белого — двоим?
Он наш с тобой.
Он в нашем небе.
И от него не жди добра.
Нам выпал снег.
Слепой, как жребий.
Неотвратимый, как судьба…
Перед разлукой неизбежной
ты прошептала мне:
«Нас нет…»
Но я живу одной надеждой
неисчерпаемой —
на снег!
Наш снег!
Наш белый.
Наш небесный.
Извечный, как желанье жить.
Он лавой рушится отвесной.
Он кружит,
кружится,
кружит…
Меж небом и землей посредник,
больному ангелу под стать,
быть может, он из сил последних
пытается не перестать…
Он все равно тебя разбудит.
И ты шепнешь, еще во сне:
«Нас нет…»
Ну и пускай! Мы — будем
Любимая, нам выпал —
снег!