Добрый вечер, друзья. У меня при слове Арбат до сих пор немного щемит сердце. Его я впервые узнал не из учебника истории и не из рассказов иногда появляющихся в нашем доме московских родственников. Оно вошло в меня через его голос. Тот самый, что звучал со старой пластинки, с треском и каким-то лишним гулом, но так, будто кто-то очень близкий рассказывал мне о доме. Я тогда не знал, что этот дом у него отняли, что двор, по которому он бродил в своём воображении, был давно залит асфальтом другой эпохи. Но голос помнил.
Он вырос в тех переулках, но детство оборвалось выстрелом: отца расстреляли в тридцать седьмом, мать ушла по этапам. А потом ему было семнадцать, и он сам, мальчишка, ушёл на фронт - из девятиклассников - и вернулся с тяжёлым ранением, с медалью, но без желания когда-либо рассказывать о войне громко.
Может быть, поэтому в его стихах нет командного голоса. Только тихая, почти бытовая интонация человека, который слишком хорошо знает, как хрупка жизнь, чтобы тратить её на пафос. Он говорит о надежде, как о «последнем троллейбусе», который всё равно приедет. О любви - как о двух шагах по мокрому асфальту. О смерти - как о простой необходимости, которую не надо украшать.
В его биографии было столько трагедии, что её хватило бы на десяток судеб. Но он выбрал иное: делать из боли не памятник, а двор. Тот самый двор, где «корочкой несет поджаристой», где можно посадить дерево, где можно дружить, идти по проволоке любви. В этой намеренной малости, в этом отказе быть пророком или трибуном - его величие.
Он приучил нас к тому, что стих может звучать как разговор на кухне после полуночи. Когда чай давно остыл, а главные слова ещё не сказаны, потому что они в паузе, в тишине, в свете лампы и теплоте дружеской руки. И в этом разговоре нет места громким истинам, зато есть место человеку, который просто хочет остаться человеком.
Мне кажется, он знал: если сумеешь сохранить голос тихим, когда век истошно орет - это и есть настоящий бунт. И настоящая свобода.
С Днем рождения, Булат Шалвович.
У поэта соперников нету
ни на улице и ни в судьбе.
И когда он кричит всему свету,
это он не о вас – о себе.
Руки тонкие к небу возносит,
жизнь и силы по капле губя.
Догорает, прощения просит:
это он не за вас – за себя.
Но когда достигает предела
и душа отлетает во тьму...
Поле пройдено. Сделано дело.
Вам решать: для чего и кому.
То ли мед, то ли горькая чаша,
то ли адский огонь, то ли храм...
Все, что было его, — нынче ваше.
Все для вас. Посвящается вам.
Булат Окуджава