Для меня предновогоднее настроение — это не всегда огни на елке и мандарины. Чаще — скупой и разбавленный, замедленный свет декабрьского дня.
Это чувство стоит между страницами календаря. Позади год. Его шум, его дела, его незавершённые списки. Как часто мы, невольно, подводим итоги и порой ловим себя на мысли, что не сделали достаточно, что отстали от собственных планов или навязанных нам образов успешного успеха. Недовыполнили план по валу. Не добегали. Не доделали. И ещё миллион мелких не… Это может рождать лёгкую грусть. А впереди — чистый лист января, но пока до него нужно дотянуть сквозь предпраздничную усталость, суету в магазинах и ощущение, что праздник стал скорее обязательным дедлайном, чем чудом. Кстати, вы знали, что к хорошим детям в офис в конце года приходит Дед Мороз, а к плохим — Дед Лайн?.. Но я отвлекся.
В воздухе висит противоречие: всё вокруг требует веселья, а сил часто хватает только на тишину. Мы разрываемся между желанием укрыться от всего и давления новогодней сказки — идеальных украшений, застолий и улыбок, которыми пестрит наш подлый приятель Интернет.
Но в этой декабрьской хандре есть своя глубокая правота. Возможно, это не плохое настроение, а честное. Момент, когда душа, устав от внешнего шума, просит паузы. Время зажечь не гирлянду, а простую свечу, прислушаться к себе и разрешить встретить Новый год именно так, как хочется — пусть даже тихо и без завязшего где-то в подкорке пафоса.
Именно об этом — о тихом, честном диалоге с собой накануне — моё любимое новогоднее стихотворение Юрия Левитанского «Диалог у новогодней елки». Любопытно, что в оскароносном фильме «Москва слезам не верит», оно звучит не зимой, а в совершенно осеннем эпизоде. Как будто напоминая, что новогодние мысли о времени, жизни и надежде приходят не только под бой курантов, а могут настигнуть в любой сезон, даже золотой осенью.
Задумчивого вечера, друзья. И раз, два, три…
— Что происходит на свете? — А просто зима.
— Просто зима, полагаете вы? — Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.
— Что же за всем этим будет? — А будет январь.
— Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю.
Я ведь давно эту белую книгу читаю,
этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
— Чем же все это окончится? — Будет апрель.
— Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен.
Я уже слышал, и слух этот мною проверен,
будто бы в роще сегодня звенела свирель.
— Что же из этого следует? — Следует жить,
шить сарафаны и легкие платья из ситца.
— Вы полагаете, все это будет носиться?
— Я полагаю, что все это следует шить.
— Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить,
недолговечны ее кабала и опала.
— Так разрешите же в честь новогоднего бала
руку на танец, сударыня, вам предложить!
— Месяц серебряный, шар со свечою внутри,
и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
— Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!..
