Жить в одно время с гениями — забавно: их все время принимаешь за таких же, как все остальные, как ты сам — выпиваешь с ними, смеешься, критикуешь; и только когда они уходят куда-то дальше, вдруг понимаешь, что этого больше нет — и вчерашняя повседневность вдруг встает в правильную перспективу.»
Наверное каждый, кто вслушивался в слова замечательных песен, написаных Кормильцевым, согласится с этим.
Я не помню в каком это было столетьи
Но я взял тебя в руки как бедную птицу,
Которую ранили глупые дети.
Я нашептывал сказки про далекие страны,
Я хотел тебе сделать хоть немного приятно.
Я тебе обещал, что вернусь через месяц,
Хоть я знал, что уже не приеду обратно.
Как мы делаем больно тем кому дарим небо.
И за сладкие речи нам придется стыдиться.
И в груди моей клетка, а в ней вместо сердца
Бьется крылья ломая эта бедная птица.
Я пил сладкие вина, чтобы смыть эту горечь.
Забывал все, что было, начинал все сначала.
Но на мягких постелях не узнал я покоя,
Потому что во сне эта птица кричала.
В странном месте где тени снова встретят друг друга
После долгой дороги, после жизни постылой.
Одного попрошу я у доброго Бога,
Чтобы бедная птица меня бы простила.
Как мы делаем больно тем кому дарим небо.
И за сладкие речи нам придется стыдиться.
И в груди моей клетка, а в ней вместо сердца
Бьется крылья ломая эта бедная птица.
фары ночных машин на темном тракте
если б суметь огонь надеть, как платье,
вы бы пришли в мой дом, ночные братья
в каждой душе есть вечный и древний голос,
каждый огонь хранит первобытный зов
в темной сырой земле скрыт магнитный полюс,
ночью зрачки горят, как огни костров
сколько известно вам самых первых истин,
отблеск луны в воде и роса на листьях?
если б суметь огонь надеть, как платье,
взяли б меня с собой ночные братья
окна, глаза зверей, огни галактик,
фары ночных машин на пустом шоссе
нужно спешить: ведь солнце в своих объятьях
все испарит, что скрыто в ночной росе
мы — словно камни, и нам —
по тысяче лет
птица садится у края потока
на лист тростника
смотрит на нас и не видит —
нас уже нет
и японская бабочка с тонким крылом
пролетает над нами, как рисунок пером
я слышу голос воды,
он говорит со мной о важных вещах:
о святых, и пророках, и о том,
что мы с тобой никогда не умрем
люди на холме кричат и сходят с ума:
им хочется знать,
зачем мы живем
у них в руках рычаги
от электронных чудес,
но им и этого мало,
им нужно что-то еще
я видел это все и забыл, для чего
под которым ты стала моей,
еще растет
в его густую тень
снова кто-то придет
слушать шум зеленой листвы,
выдумывать новые сны
там, где мы были,
и там, где нас нет
только для нас гаснет свет,
только для нас
я заглянул
в стакан воды, как в океан,
как в глубокий колодец,
на дне которого светит звезда,
как в темный тоннель,
в бетонные стены которого
намертво влиты года,
как в открытую дверь,
над которой написано
слово «всегда»
шум зеленой листвы,
вечнозеленые сны
там, где мы были,
и там, где нас нет
только для нас гаснет свет…
ты можешь быть злой
но когда твой номер молчит,
я беседую мысленно только с тобой
и никто нас не разъединит
если я не один — разве это беда?
если нужно — она подождет
я же слышу, как страшно трещит под тобой
ненадежный октябрьский лед
есть одна любовь — та, что здесь и сейчас
есть другая — та, что всегда
есть вода, которую пьют, чтобы жить,
и есть живая вода
да, он смел, как бог
я бы сам так не смог —
целый день ходить, как в кино
не твоя вина, что ты хочешь вина
и что он имеет вино
но когда твои губы сухи поутру,
чем ты смоешь с них пепел побед?
и когда все дороги замкнутся в кольцо,
как ты выйдешь на правильный след?
и мне не казалось ни страшным ни странным
что внизу на земле собираются толпы
пришедших смотреть как падает ангел
и в открытые рты наметает ветром
то ли белый снег то ли сладкую манну
то ли просто перья летящие следом
за сорвавшимся вниз словно падший ангел
прямо вниз
туда откуда мы вышли
в надежде на новую жизнь
прямо вниз
туда откуда мы жадно смотрели
на синюю высь
И позабыли дорогу на небо, свалившись с лестницы,
как героини латиноамериканских сериалов.
По стыдливым взглядам, опущенным в кружки с кофе,
по тому, что, даже одетые в хорошие костюмы,
Они всегда чем-то неуловимо смахивают на бомжей.
И с каждым днем они все меньше и меньше
верят в свое исцеление,
Все реже и реже пытаются украдкой взглянуть вверх:
Не дай Бог, еще и выздоровеешь —
И что там тогда делать, на этом небе?
Все дети пристроены, все внуки здесь;
И вообще — кто мне сказал, что я когда-то был ангелом?..
И вот посреди подобных размышлений
Плечи их неожиданно раскрываются,
стыд покидает глаза,
А тела медленно растворяются в воздухе вместе с кустами азалий,
бутоны которых ангелы только что
задумчиво сшибали концами своих тросточек.