Раз уж начали утро с чудесной Ирины Богушевской, предлагаю поговорить о её творчестве вечером.
Меня всегда поражало, насколько голос и манера петь органично соотносятся с её стихами. Иногда грустные и пронзительные, как осенний парк, иногда искрящиеся и сверкающие, как босанова, стихи Ирины Богушевской всегда очень женственны. Изысканны и женственны, как у поэтесс Серебряного века, и в тоже время наполнены современными энергиями и ритмами.
Почитаем немного вместе.
свежести и тишины заповедник!
Твой муэдзин, соловей-привередник,
свой серебристый читает Коран.
Самозабвенная трель муэдзина
где-то в низинных кустах бузины
вылетела и, витая, пронзила
блеском туман, кисею тишины.
И по сигналу из веток бузинных
вот завозились кругом, забузили —
птичий базар прочищает гортань, —
и тишину, темноты домоседку,
вмиг разорвали, как легкую сетку,
и голосами наполнили рань.
Детство рассвета ранимо весьма —
в нем еще нет металлических звуков,
только росы и листа перестуки,
только в ветвях птичьих трелей тесьма.
Нет еще солнца, а только, светясь
тайной, небесные хитрые тучки
вдруг выпускают лучистые ручки —
и убирают обратно, смеясь.
Детство рассвета продлится, пока
не прогрохочет вдали электричка,
рыжее солнце лобастостью бычьей
не протаранит пока облака,
и, не взрослея, босой по росе
скачет рассвет в пестротканой рубахе,
если бузит соловей, если все
дремлют машины, бесчинствуют птахи, —
волосом рус, а глазищами сер,
скачет рассвет по росе.
***
Из жестяных пузатых банок
бледноголовые тюльпаны —
как умирающие лебеди! —
попадали и шеи тянут.
Сумбур и прихотливость линий
и бледных красок сочетанье!
В окне стекло лилово-синее
и занавески колыханье.
Вот миг — тюльпанов умиранье,
пыльца, бумаги; это — вечер,
и я даю ему названье
и тем стремлюсь увековечить, —
ведь вот сейчас его не станет
(мой стол, тюльпаны умирают) —
затем, что Вечность руки тянет
уже к нему. И отбирает.
***
Мой мир был пуст. Покачивалось время,
как в гамаке меж яблонь, днем, в саду.
Я слушала, рукой подперши темя,
как пустота мне говорила "жду"
Мой мир был пуст, как дачный сад июля,
что тишиной расплавленной залит
и сохранен недвижным. Где заснули
в листах стада медлительных улит.
Кузнечик смолк, и дом придавлен зноем,
и жилы трав пошли в обратный рост,
все до такой дошло черты покоя,
где дальше — взрыв!! Гроза, прохлада! Гость.
Так мир был пуст и ждал пресуществленья,
и ждал жильцов, движенья, голосов,
ждал потрясенья всех своих основ,
баюкать эхом
жаждал звук шагов…
Но он был пуст. И пуст. И пуст. И снова
гамак маячил меж стволов в саду.
Я подпирала темя, подбирая слово,
и пустота сигналила: "Я жду".
***
Терпкий вечер.
Сколько прожито таких.
Но этот вечер
Слишком пуст и слишком тих.
Мне кажется, с тем, кто
Далеко от меня в этот вечер.
Ты наказал меня хитро:
Ежедневный
Апокалипсис метро.
И этот город — чужак, его лики
Мне враждебны,
Его воздух смертелен,
В этот вечер.
Боже, ты дал мне голос,
Но не дал нужных слов.
Жить оставил,
Но отнял мою любовь —
Пусть так. Я — воск в Твоей руке.
Только не делай больно
Тому, кто вдалеке
От меня в этот вечер.
В этот вечер
Просит странствия душа,
В этот вечер
Трудно помнить и дышать.
Что-то случилось, любимьй,
Но ты так далеко от меня
В этот вечер.
В терпкий вечер.