Добрый вечер.
Наверное, у восьмидесяти процентов жителей нашей страны, слово «лето» однозначно ассоциируется со словом «дача». Летняя дачная традиция, начавшись ещё в конце девятнадцатого века, когда города все больше и больше стали напоминать каменные джунгли, второе свое рождение получила в последней трети двадцатого. Дача (вне зависимости от того, был ли это коттедж на 3 гектарах, или развалюшка на 3 сотках) подразумевала под собой, в первую очередь, возможность прикоснуться к Природе, к Земле. Переместиться из бетонного городского мешка ближе к солнцу. Приобщиться к пяти первоэлементам: Земле, Воде, Огню, Дереву и Металлу. И не беда, что земли только 6 соток, вода в колодце, огонь в печке-буржуйке, дерево представляет собой старую яблоню, ну а из металла только старые грабли.
Человеку Природа нужна всегда. Как бы мы себя ни баловали комфортом, но лучшая акустическая система не заменит перекаты ручья, а самая красивая люстра — закат над озером.
Мы часть природы. Возможно, не самая лучшая часть. Но в любой ситуации мы можем расчитывать на Природу в нас. На природу и на память Предков.
Ну а в рамках Воскресных Встреч на Природе — полюбившаяся всем (я надеюсь) Аля Кудряшева.
Человеку Природа нужна всегда. Как бы мы себя ни баловали комфортом, но лучшая акустическая система не заменит перекаты ручья, а самая красивая люстра — закат над озером.
Мы часть природы. Возможно, не самая лучшая часть. Но в любой ситуации мы можем расчитывать на Природу в нас. На природу и на память Предков.
Ну а в рамках Воскресных Встреч на Природе — полюбившаяся всем (я надеюсь) Аля Кудряшева.
Мама на даче.
Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать.
Скоро каникулы, восемь лет,
в августе будет девять.
В августе девять, семь на часах,
небо легко и плоско,
солнце оставило в волосах выцветшие полоски.
Сонный обрывок в ладонь зажать,
и упустить сквозь пальцы.
Витька с десятого этажа снова зовет купаться.
Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят.
Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый.
Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник.
Витька научит меня нырять, он обещал, я помню.
К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички.
Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки.
Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно.
Вечер начнется, должно стемнеть.
День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене.
Сто, девяносто девять.
Скоро каникулы, восемь лет,
в августе будет девять.
В августе девять, семь на часах,
небо легко и плоско,
солнце оставило в волосах выцветшие полоски.
Сонный обрывок в ладонь зажать,
и упустить сквозь пальцы.
Витька с десятого этажа снова зовет купаться.
Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят.
Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый.
Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник.
Витька научит меня нырять, он обещал, я помню.
К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички.
Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки.
Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно.
Вечер начнется, должно стемнеть.
День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене.
Сто, девяносто девять.
Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами.
Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета.
В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это.
Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен.
Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме.
Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма.
Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки,
только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше.
Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее,
мы забираемся на крыльцо и запускаем змея.
Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд.
Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс.
Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех,
я их искать не стану.
Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье.
Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле.
Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите.
Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите.
Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет
теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона,
все друг при друге — и все одни, живы и непокорны.
Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик,
Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях.
Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку.
Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать…
Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле.
Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите.
Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите.
Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет
теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона,
все друг при друге — и все одни, живы и непокорны.
Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик,
Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях.
Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку.
Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать…
Мама на фотке. Ключи в замке.
Восемь часов до лета.
Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться.
Витька в Америке. Я в Москве.
Речка в далеком детстве.
Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу,
я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы.
Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене.
"Двадцать один", — бормочу сквозь сон.
"Сорок", — смеется время. Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу.
Двадцать один — я живу одна,
двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку,
кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь — на десятом.
Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать.
Надо спешить со всех ног и глаз.
В августе будет девять. Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне…
Восемь часов до лета.
Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться.
Витька в Америке. Я в Москве.
Речка в далеком детстве.
Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу,
я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы.
Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене.
"Двадцать один", — бормочу сквозь сон.
"Сорок", — смеется время. Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу.
Двадцать один — я живу одна,
двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку,
кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь — на десятом.
Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать.
Надо спешить со всех ног и глаз.
В августе будет девять. Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне…
Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.