Добрый вечер, друзья.
Я долго не мог запомнить его фамилию, упрямо повторяя «Мандельштамп». Почему-то такое окончание виделось мне завершенным и четким. Правильным. Твердым, как должно быть у классика.
А он был хрупким. Рассказывали, что Поэт постоянно простужался, руки мёрзли даже в комнате. И со стороны казалось, он сделан из какого-то другого, менее плотного материала, чем всё вокруг. Главной его реальностью были не вещи, а слова. Он жил в их звучании, в их тепле и тяжести.
Он пытался говорить с веком на своем языке — точном, древнем, звонком. Но век отвечал на языке железа и приказов. Его перестали слышать. Потом перестали видеть. Потом — просто увезли.
Его уход был физическим, грубым. Валенок в снегу. Пустота.
Но случилась странная вещь. Человека не стало, а голос остался. Он не растворился в тишине, а продолжил звучать — внутри языка, внутри книг, внутри нас. Его стихи — это не памятник, а инструкция по выживанию в безвоздушном пространстве. Упрямый шёпот, который слышно, когда смолкает грохот. «Мы живем, под собою не чуя страны…».
И сейчас, когда вдруг становится нечем дышать от говорливой пустоты, можно открыть его книгу. И сделать вдох.
Сегодня день памяти Осипа Мандельштама.
Я вздрагиваю от холода, –
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото,
Приказывает мне петь.
Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь,
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай легкий мяч!
Так вот она, настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!
Что, если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото,
Приказывает мне петь.
Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь,
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай легкий мяч!
Так вот она, настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!
Что, если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?
Осип Мандельштам
Слушать