Сегодня нам прилетел привет из-за океана. Генри Лонгфелло сегодня исполняется двести девятнадцать лет.
В наших широтах Лонгфелло начинается не со стихов, а с шума ветра в соснах. Помните тоненькую книжку с индейцем на обложке? Тот самый Гайавата — не просто герой, а сама интонация северного леса, торжественная и певучая. Мы читали его строки, даже не зная имени автора, думая, что так индейские звучат предания.
Лонгфелло подарил нам ощущение времени, текущего, как река. Будто можно сидеть у костра, слышать как сипит трубка в руках у старого вождя, и никуда не бежать. Поэт умел смотреть на мир с крыльца своего дома в Кембридже и видеть в нем не суету, а вечное размеренное движение. Кажется, его поэзия и создана для того, чтобы напомнить: в жизни главное — не скорость, а глубина.
Интересно, что Автор, написавший эпос о жизни индейцев, сам был профессором, затворником, знатоком европейских языков. Он сидел в библиотеке, но слышал зовы далеких племен. Может быть, настоящая мудрость и есть — суметь перевести шепот чужой души на язык своей, не исказив ни звука.
А еще, его всю жизнь преследовали утраты. Лонгфелло потерял первую жену, потом трагически погибла вторая. И в его строках, при всей их плавности, всегда слышна эта тихая нота — не надрыва, а принятия. Он учил не бояться печали, потому что она такая же часть мира, как и радость.
В конце зимы, когда так хочется тепла, хорошо вспомнить человека, который умел делать время тягучим, как смола. Который знал: поэзия — это не про громкие слова, а про умение слышать, как падает снег на иглы сосен. И пока мы помним эти звуки, пока открываем книгу с детства знакомым ритмом, он все еще здесь — среди нас, в шорохе страниц и в этом долгом, зимнем свете.
Дня нет уж… За крыльями Ночи
Прозрачная стелется мгла,
Как легкие перья кружатся
Воздушной стезею орла.
Сквозь сети дождя и тумана
По окнам дрожат огоньки,
И сердце не может бороться
С волной набежавшей тоски,
С волною тоски и желанья,
Пусть даже она – не печаль,
Но дальше, чем дождь от тумана,
Тоска от печали едва ль.
Стихов бы теперь понаивней,
Помягче, поглубже огня,
Чтоб эту тоску убаюкать
И думы ушедшего дня,
Не тех грандиозных поэтов,
Носителей громких имен,
Чьи стоны звучат еще эхом
В немых коридорах Времен.
Подобные трубным призывам,
Как парус седой кораблю,
Они наполняют нас бурей,-
А я о покое молю.
Мне надо, чтоб дума поэта
В стихи безудержно лилась,
Как ливни весенние хлынув,
Иль жаркие слезы из глаз,
Поэт же и днем за работой,
И ночью в тревожной тиши,
Всем сердцем бы музыку слушал
Из чутких потемок души…
Биенье тревожное жизни
Смиряется песнью такой,
И сердцу она, как молитва,
Несет благодатный покой.
Но только стихи, дорогая,
Тебе выбирать и читать:
Лишь музыка голоса может
Гармонию строф передать.
Ночь будет певучей и нежной,
А думы, темнившие день,
Бесшумно шатры свои сложат
И в поле растают, как тень.
