Есть поэты-путники. Они не видны в урагане эпох. Их искусство – проникновенные слова, в которых слышны шаги по промозглой мостовой чужого города и далёкий отзвук родного, но навсегда утраченного дома.
Таким путником был Довид Кнут. Давид Миронович Фиксман. Поэт, которого жестокий ветер истории двадцатого века носил по земле, как перекати — поле. Еврей. Русский. Эмигрант. Французский партизан. Простой работник киббуца. Струны его лиры были натянуты на ось этих, казалось бы непримиримых, противоречий.
Он писал не для толпы, а для одного-единственного читателя — того, кто способен услышать музыку в стуке собственного одиночества. Его стихи — это не взгляд с горы на мир, а взгляд из-под столика парижского кафе, куда закатилась монета чужой страны. Это поэзия окраин, переулков, вокзалов — тех мест, где встречаются и расстаются судьбы.
Главный мотив его творчества — неприкаянность. Не бунт, не протест, а глубокая отстранённость. Его лирический герой — вечный странник, который даже в объятиях любви помнит о хрупкости момента, о зыбкости всего сущего. В его мире всё пронизано тихой печалью утраты: утраты родины, языка, почвы под ногами. Будто вся боль и тоска по Земле обетованной сконцентрировалась в нём. Но именно из этой утраты рождается самое ценное — пронзительная, почти физическая жажда жизни, любви, верности.
Читая Довида Кнута, понимаешь: поэт — это не тот, кто говорит с богами. Это тот, кто молча разделяет одиночество человека на холодной улице и находит для этого состояния единственно верные, тихие слова. Его наследие — это не громкая слава, а честный шёпот из прошлого, который мы слышим, только когда и сами замолкаем.
И в этой тишине он обретает свой вечный дом.
Розовеет гранит в нежной стали тяжелого моря.
В небе медленно плавится радостный облачный снег.
На нагретой скале, позабыв про удачу и горе, —
На вершине ее — одиноко лежит человек.
Человек — это я. Незаметный и будто ненужный,
Я лежу на скале, никуда — ни на что — не смотря…
Слышу соль и простор, и с волною заранее дружный,
Я лежу, как тюлень, я дышу — и как будто бы зря!
Он огромен, мой труд. Беззаботный, но опытный мастер,
Я себя научил неустанно и верно хранить
Память древней земли, плотный свет безусловного счастья,
Ненасытную жажду: ходить, воплощаться, любить.
***
Я не умру. И разве может быть,
Чтоб ― без меня ― в ликующем пространстве
Земля чертила огненную нить
Бессмысленного, радостного странствия.
Не может быть, чтоб ― без меня ― земля,
Катясь в мирах, цвела и отцветала,
Чтоб без меня шумели тополя,
Чтоб снег кружился, а меня ― не стало!
Не может быть. Я утверждаю: нет.
Я буду жить, тугой, упрямолобый,
И в страшный час, в опустошенном сне,
Я оттолкну руками крышку гроба.
Я оттолкну и крикну: не хочу!
Мне надо этой радости незрячей!
Мне с милою гулять ― плечом к плечу!
Мне надо солнце словом обозначить!..
Нет, в душный ящик вам не уложить
Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки.
Я жить хочу, и буду жить и жить,
И в пустоте копить пустые строки.
