Добрый вечер.
Есть в мировой литературе 20 века автор, который уже при жизни стал классиком. Не проходя долгий путь непризнания и молчания. А буквально с первой книги — в классики. С первой книги — в полёт.
Я хотел бы поговорить о Эрнесте Хемингуэе (1899-1961). Вчера ему исполнилось 125 лет.
Едва ли среди авторов большой формы встретится ещё такой романтик. Романтик моря и неба, романтик мужской работы и звезд. Наверное, двадцатый век, с его тяжелым дыханием и лязгом шестеренок, требовал именно таких авторов. Тех, которые позволяли погрузиться в суровую красоту. Тех, у которых Красивые Люди делали Красивые дела.
Хемингуэй не боялся идти наперекор обстоятельствам. Это двигало им всю жизнь. Не пускают на одну войну из-за здоровья — идет водителем Красного креста на фронт, не пускают на вторую — тайно работает корреспондентом. Каждое ранение — несовместимое с жизнью, но он, как птица, снова и снова взлетает, чтобы быть на острие. Расправлять крылья. Чувствовать пульс и биение Нового времени.
Как писал Павел Басинский:«Сила Хемингуэя не в мужестве, а в хрупкости. В его нежности. В сентиментальности.»Его произведения полны не только Силы, но и Любви, не только Огня, но и Света. Полны не только запахом Пороха, они пропитаны солнцем саванны и солью Океана.
Хемингуэй сказал:«Лучшие люди на Земле умеют чувствовать красоту, имеют смелость рисковать и силы говорить правду. И именно эти положительные качества делают их очень уязвимыми.»Великий Мастер Слова ушел, когда понял, что больше ничего не может сказать, оставив нам «Старика и море», «Праздник, который всегда с тобой», «Прощай оружие» и «О ком звонит колокол». И совсем немного стихов.
Едва ли среди авторов большой формы встретится ещё такой романтик. Романтик моря и неба, романтик мужской работы и звезд. Наверное, двадцатый век, с его тяжелым дыханием и лязгом шестеренок, требовал именно таких авторов. Тех, которые позволяли погрузиться в суровую красоту. Тех, у которых Красивые Люди делали Красивые дела.
Хемингуэй не боялся идти наперекор обстоятельствам. Это двигало им всю жизнь. Не пускают на одну войну из-за здоровья — идет водителем Красного креста на фронт, не пускают на вторую — тайно работает корреспондентом. Каждое ранение — несовместимое с жизнью, но он, как птица, снова и снова взлетает, чтобы быть на острие. Расправлять крылья. Чувствовать пульс и биение Нового времени.
Как писал Павел Басинский:«Сила Хемингуэя не в мужестве, а в хрупкости. В его нежности. В сентиментальности.»Его произведения полны не только Силы, но и Любви, не только Огня, но и Света. Полны не только запахом Пороха, они пропитаны солнцем саванны и солью Океана.
Хемингуэй сказал:«Лучшие люди на Земле умеют чувствовать красоту, имеют смелость рисковать и силы говорить правду. И именно эти положительные качества делают их очень уязвимыми.»Великий Мастер Слова ушел, когда понял, что больше ничего не может сказать, оставив нам «Старика и море», «Праздник, который всегда с тобой», «Прощай оружие» и «О ком звонит колокол». И совсем немного стихов.
Предлагаю вашему вниманию совсем небольшую подборку. И светлое посвящение Беллы Ахмадулиной
Век потребовал
Век потребовал, чтобы мы громко пели,
Но отрезал нам языки на деле.
Век потребовал, чтобы мы шли вперед,
Но стеной кирпичной закрыл проход.
Век потребовал, чтоб мы пустились в пляс,
Но одел в железные брюки нас.
И в конце концов наш век напоролся
Как раз на то, за что он боролся.
Но отрезал нам языки на деле.
Век потребовал, чтобы мы шли вперед,
Но стеной кирпичной закрыл проход.
Век потребовал, чтоб мы пустились в пляс,
Но одел в железные брюки нас.
И в конце концов наш век напоролся
Как раз на то, за что он боролся.
Вместе с юностью
Шкура дикобраза,
Жесткая от плохого дубления, –
Когда-то ей должен был придти конец.
Филин на подставке,
Важный,
Желтоглазый;
Козодой, покрытый пылью,
На согнувшейся ветке.
Стопки старых журналов,
Ящики в столе, полные мальчишеских писем
И любовных стихотворений, –
Когда-то им должен был придти конец.
Вчерашняя «Трибьюн» ушла
Вместе с юностью
И тем каноэ, что разбилось на берегу
В год великой грозы,
Когда отель сгорел
В Сени, штат Мичиган.
Жесткая от плохого дубления, –
Когда-то ей должен был придти конец.
Филин на подставке,
Важный,
Желтоглазый;
Козодой, покрытый пылью,
На согнувшейся ветке.
Стопки старых журналов,
Ящики в столе, полные мальчишеских писем
И любовных стихотворений, –
Когда-то им должен был придти конец.
Вчерашняя «Трибьюн» ушла
Вместе с юностью
И тем каноэ, что разбилось на берегу
В год великой грозы,
Когда отель сгорел
В Сени, штат Мичиган.
Мы несём любовь в себе
Мы несем любовь в себе,
Взбираемся на высоту,
Все выше, выше.
Так тяжко двигаться,
Так трудно тебя нести, любовь моя,
Ноги не слушаются, ноги цепки.
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу…
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу…
Ноги липнут как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
Ноги ноют, ноги молят,
В дно земное бьют как молот.
Все мура, и брось скулеж!
Холм, ура! Ты здесь умрешь?
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу.
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу.
В ногу, в ногу!
Ближе к цели.
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите…
Так трудно тебя нести, любовь моя.
Так трудно тебя нести, любовь моя…
Взбираемся на высоту,
Все выше, выше.
Так тяжко двигаться,
Так трудно тебя нести, любовь моя,
Ноги не слушаются, ноги цепки.
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу…
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу…
Ноги липнут как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
Ноги ноют, ноги молят,
В дно земное бьют как молот.
Все мура, и брось скулеж!
Холм, ура! Ты здесь умрешь?
В ногу, в ногу!
Ближе к цели…
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу.
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите!
В ногу, в ногу!
Ближе к Богу.
В ногу, в ногу!
Ближе к цели.
Ноги липнут, как магниты,
Страшно гибнуть, помогите, помогите…
Так трудно тебя нести, любовь моя.
Так трудно тебя нести, любовь моя…
Любовь и сострадание
Тише, тише
Теперь в этот миг
Любовь
Любовь и состраданье
Только любовь
Только любовь
Только любовь и состраданье
Когда они
Уходят в страну,
Откуда не возвращаются.
Умирает их внутреннее зрение
И сознание это растёт свежо и нездешне
Но как роза, что ли.
И оно распускается
В любовь,
В любовь и состраданье
Только в любовь,
Только в любовь,
Только в любовь и состраданье.
Теперь в этот миг
Любовь
Любовь и состраданье
Только любовь
Только любовь
Только любовь и состраданье
Когда они
Уходят в страну,
Откуда не возвращаются.
Умирает их внутреннее зрение
И сознание это растёт свежо и нездешне
Но как роза, что ли.
И оно распускается
В любовь,
В любовь и состраданье
Только в любовь,
Только в любовь,
Только в любовь и состраданье.
Мы тратим, что не создано для трат
Единственная любовь моя!
Мы тратим, тратим, тратим,
То, что не создано для трат
Мы рушим, рушим, рушим,
То, что немыслимо разрушить.
Нам в сердце случай
Целится как из ружья…
Двенадцать скоро,
Время для ворья
И ты вбежишь
Прошедшим огороша,
Неожидаемо, тихоголосо
Ты просто спросишь,
Просто спросишь
Можно? Это я.
Мы тратим, тратим, тратим,
То, что не создано для трат
Мы рушим, рушим, рушим,
То, что немыслимо разрушить.
Нам в сердце случай
Целится как из ружья…
Двенадцать скоро,
Время для ворья
И ты вбежишь
Прошедшим огороша,
Неожидаемо, тихоголосо
Ты просто спросишь,
Просто спросишь
Можно? Это я.
Белла Ахмадулина — Хемингуэй1
В стране, не забывающей Линкольна,
В селе, где ни двора и ни кола,
Как женщина, печальна колокольня.
По мне, по мне звонят колокола.
В селе, где ни двора и ни кола,
Как женщина, печальна колокольня.
По мне, по мне звонят колокола.
По юношам, безвременно погибшим
На этой победительной войне,
По женщинам, усталым и поникшим,
И всё-таки они звонят по мне.
По старикам, давным-давно усопшим,
По морякам, оставшимся на дне,
По мумиям, загадочным, усохшим,
И всё-таки — по мне, по мне, по мне.
2
Прекрасен не прекрасной синерамой
Тот алчный и надменный материк,
А тем, что бородатый, синеглазый
Вдоль побережья шествует старик.
Тот алчный и надменный материк,
А тем, что бородатый, синеглазый
Вдоль побережья шествует старик.
О, эта чистота на грани детства
И равенство с прохожими людьми!
Идёт он лёгкой поступью индейца
И знает толк в охоте и в любви.
К большим ступням он примеряет ласты,
И волны подступают к бороде,
И с выраженьем мудрости и ласки
Смеётся он, ступает по воде.
О, президентов выборы и крики!
Как там шумят и верховодят всласть…
И всё же книги — как над нами книги
Неумолимо проявляют власть!
Над миром простирается защита,
Защита их отцовской доброты.
Стоит охотник и солдат. Зашита
Его одежда. Помыслы чисты.
И, многоопытный свидетель века,
В том звоне различает он опять:
О, не обидь, несчастье, человека,
Не смей его у женщины отнять!
В тревоге неумолчной, сердобольной
Туда, к вершине солнца и дождей,
Восходит этот гомон колокольный,
Оплакивая горести людей.
Слушать