21.10

Добрый вечер, друзья.«Давайте принимать жизнь такой, как она есть. Дождики дождиками, но бывают и чудеса, и удивительные превращения, и утешительные сны.»Евгений Шварц сидел за своим столом и переписывал мир. Он не сочинял сказки – он селил их в реальность. Его драконы были настолько человечны, что ходили в потёртых мундирах и страдали от несварения после рыцарского обеда. А рыцари, в свою очередь, оказывались бюрократами в сияющих доспехах, с тоской глядящими на кипу неотправленных донесений о победе над злом.

В его чернильнице жила особая, шварцевская ирония — не едкая, а скорее усталая, как взгляд с небес, наблюдающий за тем, как люди в очередной раз пытаются пришить тень к пиджаку при помощи декретов и громких слов. Он понимал, что самое страшное чудовище — это не огнедышащий змей, а привычка, поселившаяся в твоей собственной гостиной и пьющая чай из твоей же чашки. Его Золушка была не столько доброй, сколько упрямой, а её хрустальная туфелька — не столько волшебной, сколько неудобной, как и любая правда.

Он брал банальность — «жили они долго и счастливо» — и поворачивал её к свету таким ребром, что становилось видно все шероховатости и облупленности на этом фасаде. В его пьесах тень (как тут не вспомнить роль Олега Даля), сбежавшая от учёного, не стремилась к власти — она просто уставала быть второстепенной. И в этом был, наверное, главный фокус: его волшебство заключалось не в превращениях, а в узнавании. Ты читал про короля, который разделся догола, и вдруг понимал, что этот король — твой собственный страх, который ты так и не решился назвать глупым. И смеялся. Шварц не боролся с тьмой. Он просто вкручивал в неё лампочку и предлагал посмотреть, какие тени отбрасывают наши собственные крылья.

Сегодня у Великого сказочника двадцатого века день рождения. А мы вспоминаем его стихи. Пронзительные и честные.