Добрый вечер, друзья.
В осенней ночи бывают часы, когда реальность истончается. Повседневный шум стихает, уступая место другому измерению, которое всегда здесь, под тонкой пленкой дня. В эти мгновения кажется, будто можно прикоснуться к изнанке времени. Не к прошлому, а к чему-то постоянному, что просто ждет своего часа, чтобы проступить сквозь нашу суету. Мы редко это замечаем — мы слишком заняты, слишком громки. Но иногда, в промежутке между ночью и утром, граница становится проницаемой. И тогда город на мгновение перестает быть просто скоплением домов и улиц. Он становится полем, где встречаются призраки — не людей, а самой истории, ее невысказанных смыслов и неразрешенных сил. Они не приходят и не уходят. Они просто есть. А мы, проходя сквозь них по своим делам, даже не чувствуем легкого сопротивления. Но они есть. Они хранят город. Они хранят нас.
Прозрачного вечера.
Свеченье собора упало в холодную воду.
Люблю этот город, когда в нем немного народу.
На Среднем и малых все жители спят непробудно,
На чёрных каналах и улицах всюду безлюдно.
На финской плите отдыхающей бывшей столицы
В ночной темноте мне другие привидятся лица.
Там статуи в бронзе свои разминают суставы,
Сменившие позы, в которых стояли устало.
При свете нерезком, на тёмном скрещении улиц
Стоит Достоевский, от стужи осенней сутулясь.
Спустилась с плиты пьедестала Ахматова Анна,
Напротив «Кресты», что встают из ночного тумана.
С собора ночного пробили негромко куранты.
На лысину снова напялил парик император.
Покинув свой дом, появляется Пушкин на Невском,
Жалея о том, что ему разговаривать не с кем.
И там, где у вод близ Аничкова сумрак клубится,
Со свитой идёт куртуазная императрица.
А в Летнем саду, посреди задремавших растений,
Ha узком пруду возникают античные тени.
И Корсаков-Римский, обрадованный разминкой,
Вдоль Мойки идёт, по дороге беседуя с Глинкой,
И бронзовый Ленин спешит сквозь безлюдные залы,
Покуда не поздно, с Финляндского ехать вокзала.
Но утра забродят на окнах неяркие пятна,
И тени уходят к своим пьедесталам обратно.
С безмолвным укором опять застывают в металле,
Покинув свой город, как прежде его покидали,
Дневной суете уступая ночную заботу.
Вернув его тем, кто утрами спешит на работу.
Люблю этот город, когда в нем немного народу.
На Среднем и малых все жители спят непробудно,
На чёрных каналах и улицах всюду безлюдно.
На финской плите отдыхающей бывшей столицы
В ночной темноте мне другие привидятся лица.
Там статуи в бронзе свои разминают суставы,
Сменившие позы, в которых стояли устало.
При свете нерезком, на тёмном скрещении улиц
Стоит Достоевский, от стужи осенней сутулясь.
Спустилась с плиты пьедестала Ахматова Анна,
Напротив «Кресты», что встают из ночного тумана.
С собора ночного пробили негромко куранты.
На лысину снова напялил парик император.
Покинув свой дом, появляется Пушкин на Невском,
Жалея о том, что ему разговаривать не с кем.
И там, где у вод близ Аничкова сумрак клубится,
Со свитой идёт куртуазная императрица.
А в Летнем саду, посреди задремавших растений,
Ha узком пруду возникают античные тени.
И Корсаков-Римский, обрадованный разминкой,
Вдоль Мойки идёт, по дороге беседуя с Глинкой,
И бронзовый Ленин спешит сквозь безлюдные залы,
Покуда не поздно, с Финляндского ехать вокзала.
Но утра забродят на окнах неяркие пятна,
И тени уходят к своим пьедесталам обратно.
С безмолвным укором опять застывают в металле,
Покинув свой город, как прежде его покидали,
Дневной суете уступая ночную заботу.
Вернув его тем, кто утрами спешит на работу.
Александр Городницкий
Слушать