Добрый вечер, друзья. Вчера Андрею Вознесенскому исполнилось бы девяносто три года. Его стихи по-прежнему искрят: то в строчке, то в интонации, то во внезапной мысли, пролетевшей над шумом города. Андрей Вознесенский — как проводник между электричеством и словом. В нём поэзия не текла спокойно, как река, а вспыхивала искрами. Он писал, будто ток проходил через каждую строку — и не важно, рифмуется ли всё идеально, важно, чтобы звучало, вибрировало, жгло.
Он жил в мире, где поэт ещё что-то значил. Но он не хотел быть памятником при жизни - он ломал симметрию, спорил с привычным ритмом, говорил не о том, что нужно, а о том, что болело.
С Бродским он был как луч под другим углом. Вознесенский - порыв, звук, зрелище. Бродский - холод света, строгая геометрия мысли. Между ними не вражда, а разница дыханий - один жил в катушке тока, другой в тишине формул. Но оба шли из того пространства, где воздух был редок, а слово - последняя возможность дышать.
Бродский - Петербург, Вознесенский - Москва. Два полюса одного времени, два способа выдерживать свободу. Петербургская поэзия - как свет сквозь иней: сдержанная, выверенная, растущая из молчания. Из сумрака белой ночи и гранита. Московская - шумная, дерзкая, живая, как вечерний воздух с запахом бензина и дождя.
У одного - вертикаль смысла, у другого - горизонт импульсов.
Петербург держит рамку. Москва ломает её. И где-то между ними тянется река времени. На одном берегу - Бродский: тишина, гравий мыслей, долгий взгляд вверх. На другом - Вознесенский: вспышка, смех, вихрь живой речи. Они разные, но оба верны одной стихии - жажде сказать правду о человеке, пока она ещё дышит в воздухе.
Сегодня, после его дня рождения, особенно ясно чувствуешь: он не ушёл. Он просто стал частью электричества, которое всё ещё гудит в нашем языке.
Я не знаю, как остальные,
но я чувствую жесточайшую
не по прошлому ностальгию —
ностальгию по настоящему.
Будто послушник хочет к Господу,
ну а доступ лишь к настоятелю —
так и я умоляю доступа
без посредников к настоящему.
Будто сделал я что-то чуждое,
или даже не я — другие.
Упаду на поляну — чувствую
по живой земле ностальгию.
Нас с тобой никто не расколет,
но когда тебя обнимаю —
обнимаю с такой тоскою,
будто кто тебя отнимает.
Когда слышу тирады подленькие
оступившегося товарища,
я ищу не подобья — подлинника,
по нему грущу, настоящему.
Одиночества не искупит
в сад распахнутая столярка.
Я тоскую не по искусству,
задыхаюсь по настоящему.
Всё из пластика — даже рубища,
надоело жить очерково.
Нас с тобою не будет в будущем,
а церковка...
И когда мне хохочет в рожу
идиотствующая мафия,
говорю: «Идиоты — в прошлом.
В настоящем — рост понимания».
Хлещет чёрная вода из крана,
хлещет ржавая, настоявшаяся,
хлещет красная вода из крана,
я дождусь — пойдёт настоящая.
Что прошло, то прошло. К лучшему.
Но прикусываю как тайну
ностальгию по настающему,
что настанет. Да не застану.
Андрей Вознесенский