Хотя, тому что мы здравствуем с вами — тому, что мы можем творить, общаться, просто радоваться солнцу и ветру, мы обязаны нашим дедам и прадедам, нашим бабушкам и прабабушкам. Это, наверное, избитая истина, но мне искренне кажется, что это так.
За нашими спинами стоят те, кто глотая дым горящих полей июня сорок первого, держался за каждый холмик, чтобы остановить грохочущую серую броню танков с крестами. Нас поддерживают в трудную минуту мозолистые руки, с одинаковым рвением копавшие мерзлую сталинградскую землю и срывавшие ногти, разворачивая орудие в жарком мареве курских полей. Из мерзлых блокадных квартир на нас смотрят те, кто писал музыку и стихи в почти мертвом, но так и не побежденном Городе. И мы, вместе с ними, слышим залпы победного Салюта.
Они в нашей крови. В наших сегодняшних делах. В наших детях и внуках. Земной поклон выстоявшим и победившим.
Сегодня такой день. Вспомнить тех, кто вернулся. И тех кто остался. Под Брестом и Нарвой. В заполярной тундре и на прекрасных пляжах Крыма. Тех, кто немного не дошел до Берлина. И тех, кто сгинул в первый час Войны.
Тех, кто на пустом ящике стоял по двенадцать часов у станка, еле доставая до ручек. И тех, кто в госпиталях мотал на раны километры бинтов день за днем.
Спасибо им всем.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Расцвели и опали… Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.
У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя —
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.
Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,-
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.
Кто вернется — долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье — нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,-
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.
…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нами пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем —
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
Семен Гудзенко