Доброе утро, друзья.
В странах, удаленных от наших северных лесов, в высоких соборах, вонзающих в небо остистые шпили, есть всегда небольшой уголок, изображающий Рождественское утро. Вертеп. Фигурки Марии и Иосифа. Волхвы. Стоящие чуть поодаль животные… Милый и немного трогательный символ Праздника. Отчасти кукольный. Отчасти — очень образный. Как взгляд с небес.
Но для поэта, который всю жизнь думал о времени, о пространстве, о конечности и бесконечности, даже такая знакомая сцена становится поводом для разговора о чём-то большем.
Это стихотворение — не праздничная открытка. Это тихое, сосредоточенное наблюдение за моментом, когда история разделилась на «до» и «после». Бродский заставляет нас замедлиться и увидеть в знакомом до мелочей сюжете новое, почти космическое измерение. Прислушаемся.
Presepio
Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины –
все стало набором игрушек из глины.
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины –
все стало набором игрушек из глины.
В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми пятью —
как Младенцу тогда в Вифлееме.
Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, разбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.
Теперь ты огромнее, чем все они.
Ты теперь с недоступной для них высоты –
полночным прохожим в окошко конурки –
из космоса смотришь на эти фигурки.
Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме,пока
другие растут – как
случилось с тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,
и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо – шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
в которой светил – как песку в Палестине.
Иосиф Бродский
Слушать