06.08

от
06.08
Добрый вечер, друзья.
За чередой июльских праздников, я совершенно забыл о дне рождения одного поэта, творчеством которого давно хотел поделиться.
Анатолий Мариенгоф — Поэт, научившийся смеяться сквозь дым и зарево пожаров. Его жизнь сплелась из парадоксов: имажинист, взрывавший метафорами реальность, он же — автор детских стихов о таксе-кляксе, где мир вдруг становился круглым и ясным, как мяч. Но даже в этой ясности таилась игра: «весёлая дидактика», как назовут потом его умение прятать уроки в прыжках рифм. Он знал, что дети не терпят фальши — а взрослые давно надели её как популярный в двадцатые френч.
Его называли циником — и он соглашался, делая из своей прозы памятник эпохе. Его роман «Циники» — не обвинение, а диагноз: революция, превратившаяся в «протухшую солонину истории», любовь, что «размазали сапогом по грязи». Он смотрел на распад империи без романтических шор, видя, как «государство кусается, как собака», но в этом взгляде не было холодности. Зато была ярость — та, что заставила его героя кричать: "Живи! Живи вопреки!". Я очень любил его роман за беспощадную ясность в каждой строчке. За то, что Поэт ничего не приукрасил, не разбавил горькую правду того времени красивыми бантиками воздушных образов.
Дружба с Есениным — ещё один парадокс. Они делили кров, стихи и скандалы, но Мариенгоф не стал тенью «последнего поэта деревни». Он написал «Роман без вранья» — жёсткий, почти хирургический разрез мифа. После самоубийства Есенина его имя стёрли из посвящений, словно пытаясь вычеркнуть свидетеля. Он выжил — но превратился в «радиопризрака», пишущего для эфира, где личность автора не имеет значения.
В его афоризмах — весь он:«Чрезмерный пессимизм отвратителен, как и чрезмерный оптимизм: два одинаковых идиота в разном цвете — чёрном и розовом». Он не верил в крайности, зная, что правда – где-то посередине. Даже в старости, когда «перестаёшь чувствовать весну, а лишь тепло или холод», Поэт не сдавался скуке. Писал мемуары в стол, словно бросая бутылку с запиской в океан будущего.
Он умер, почти забытый. Но сегодня его «Циники» читаются как манифест против самообмана. Мариенгоф не давал утешений — он давал рецепт единственного спасения: видеть мир без прикрас и всё равно выбирать жизнь.
Смешным стихом баклуши бью
(Какая сладостная пытка!).
Любовь тонка,
Как шелковая нитка,
Пугливостью подобна воробью.

Боится сквозняков,
Огня
И мокроты
(Сиди как идиот и нежность стереги).
Враги! враги!
Кругом враждебный мир:
Родня,
Кастрюли,
Кошка
И клистир.

Ах, милая, не верь поэту.
Чуть-что, он соберёт пожитки:
Два словаря, одну манжету,
Мечты
И томные печали,
А ты:
Вздыхай, тоскуй
И
Поминай как звали.

О жизнь – набитый пустяками чемодан!
Любовь (вся на один манер,
Всё в тех же перепевах),
Ты никогда не канешь в Лету.
Когда-нибудь я напишу роман
О лёгких девах
И поэтах.

***
Возьми мою душу, как паникадило,
Возьми и расплёскивай голубой фимиам.
А улицы пахнут цветочным мылом
И кровью, липнущей к каблукам.

Кто это сваливал вчера в нас-то
Пламени глыбы ударами кирк? –
Небо – в красном трико гимнаста,
А город – обезумевший цирк.

Ладонями в двери! Кулаками! Но в чьи?
Каждая была ведь на американский замок.
Бесстыден, как любовница в лифчике,
Выживший из ума рок.

Кучки оборвышей. Казачья сотня.
Неужели у каждого сухарь в груди?
Всякий задворок, всякую подворотню
Ладаном души моей окади.

***
Есенину
Утихни, друг. Прохладен чай в стакане.
Осыпалась заря, как августовский тополь.
Сегодня гребень в волосах —
Что распоясанные кони,
А завтра седина, как снеговая пыль.

Безлюбье и любовь истлели в очаге.
Лети по ветру стихотворный пепел!
Я голову — крылом балтийской чайки
На острые колени
Положу тебе.

На дне зрачков ритмическая мудрость —
Так якоря лежат
В оглохших водоемах,
Прохладный чай (и золотой, как мы)
Качает в облаках сентябрьское утро.

Анатолий Мариенгоф
Слушать

Оставьте комментарий