Добрый вечер.
Он был мальчиком из Одессы, где море пахнет рыбой и йодом, а солнце так нагревает пыльные акации, что к вечеру они отдают свет обратно городу. Там, в гимназии, среди будущих знаменитостей: Катаева, Багрицкого, он впервые почувствовал себя поэтом. Там же увидел девочку с фамилией, похожей на шелест. Суок. Серафиму. И эта встреча разделила жизнь на до и после, на ту, что прожил с одной сестрой, и ту, что всю жизнь любил другую.
Из этой неразделенности и родилась его проза. Он писал сказку про Толстяков для девочки, которую однажды застал за чтением Андерсена, и роман «Зависть» — про боль, про время, которое его перемалывало. А потом время замолчало. Наступили годы, когда его перестали печатать, но он всё равно писал — в записных книжках, на клочках бумаги, в уме.
Последние годы он часто сидел в ресторане, где друзья считали за честь угостить его ужином. Он был беден настолько, что однажды спросил: «Нельзя ли похоронить меня по самой низкой категории, а разницу вернуть сейчас?» Но после смерти остались тетради. Из них сложили книгу «Ни дня без строчки». И оказалось, что он всё это время жил по-настоящему — просто смотрел на мир с той остротой, которая даётся только тем, кому есть о ком и о чём болеть.
Он хотел путешествовать, но так и не стал выездным. Мечтал о кругосветном плавании, а прожил жизнь между Одессой, Москвой и эвакуацией в Ашхабаде . Не успел, не дописал, не досказал.
Но остались его строки. И в них — он сам: мальчик из Одессы, который умел видеть мир так остро и точно, что до сих пор щемит сердце.
Сегодня день рождения Юрия Олеши, друзья.
Пиковая дама
Швырнул шинель. Прошёл упруго,
Блестя в паркете. Игроки.
Затянуты затылки туго
В галунные воротники.
Вошёл. Слуга склоняет плечи,
В чулках и белом парике.
Струится синий дым и свечи
Коптят амуров в потолке.
В трюмо повторенный, весь в белом
Сиятельный кавалергард.
Сукно запачканное мелом,
Зеленое рябит от карт
«Здорово, Герман!» – Он поклона
Не замечает. Подошёл
И профилем Наполеона
Склонился и глядит на стол.
Столпились. Кто-то звякнул шпорой,
Облокотившись на сукно
И оглянулся тот, который
В бокалы наливал вино.
Почудилась улыбки прелесть
И плечи в бантах, взгляд – и вдруг
Чепец, трясущаяся челюсть
И вены исхудалых рук…
А подле медленно и прямо
Посмотрят мёртвые глаза
И ляжет пиковая дама
Взамен счастливого туза.
Блестя в паркете. Игроки.
Затянуты затылки туго
В галунные воротники.
Вошёл. Слуга склоняет плечи,
В чулках и белом парике.
Струится синий дым и свечи
Коптят амуров в потолке.
В трюмо повторенный, весь в белом
Сиятельный кавалергард.
Сукно запачканное мелом,
Зеленое рябит от карт
«Здорово, Герман!» – Он поклона
Не замечает. Подошёл
И профилем Наполеона
Склонился и глядит на стол.
Столпились. Кто-то звякнул шпорой,
Облокотившись на сукно
И оглянулся тот, который
В бокалы наливал вино.
Почудилась улыбки прелесть
И плечи в бантах, взгляд – и вдруг
Чепец, трясущаяся челюсть
И вены исхудалых рук…
А подле медленно и прямо
Посмотрят мёртвые глаза
И ляжет пиковая дама
Взамен счастливого туза.
Юрий Олеша
Слушать