Индия — это мир, живущий по законам, настолько же отличным от наших, как и Китай. Так получилось, что на нашей совсем небольшой планете живут несколько цивилизаций. Хорошо ли это? Плохо? Но так оно есть, и мы можем только смириться. А будет возможность — обязательно погрузиться в Мир Индии. Пестрый, разноуровневый и разноплановый.
Поехали в Индию?
Тому, как могущественны жара, нищета и лень.
И тому, что всё распадётся на пепел, мел, полиэтилен.
И тому, что всё тлен
и всё обратится в тлен.
Чему Дели учит меня?
Тому, что бесценные километры я трачу зря,
Заедая пустотами пустоту, проще говоря,
Еду в Индию, чтобы помнить про этот год
что-нибудь, кроме утра пятого января.
Чему учит нас Индия? Тому, что молчанье речь,
расстояние лучший врач,
Того, чего не имеешь – не потерять,
что имеешь – не уберечь.
Так что обналичь и потрать свою жизнь
до последней старости,
Проживи поскорее прочь.
Тому лишь, что жизнь есть сон.
Тому, что всю мощность средства передвижения
заключает в себе клаксон.
Тому, что храмовая мартышка входит в разряд
влиятельнейших персон.
Чему Варанаси учит меня?
Тому, что окажешься на вершине, дойдя до дна.
Тому, что у нас начались последние,
а у них ещё ветхозаветные времена.
Нелегко придётся Тому, Кто родится здесь,
чтоб за всё заплатить сполна.
Мегаполис: каждый десятый спит на белье,
каждый пятый о нём слыхал.
Над портретом Шивы и Парвати лампа,
чтоб глаз приезжего отдыхал.
Тадж Махал был построен, чтобы все расы мира
встречались перед воротами в Тадж Махал.
Чему Агра учит меня? Надо брать парату —
парата везде вкусна.
Индия лежит под колёсами, словно поверхность Марса,
и остаётся с тобой честна:
Ничего не забрать отсюда себе на память, как с того света
или из сна.
Звёзды были придуманы для того,
чтоб от лагеря взять верблюда, поехать через пески,
лечь в телеге и налюбоваться всласть.
Тот, кто имеет повозку, байк или карту – имеет власть.
Мы добрались до лучшего города на земле,
а цивилизация, к счастью, не добралась.
Чему учит Пушкар меня?
Я ничего уже не исправлю и не спасу.
На самом деле я живу здесь, в пустыне,
и ношу золотое кольцо в носу.
Ем кюфту из железной миски, держа её на весу.
И в повозке мужа по знаку «Ом»
пририсовано к каждому колесу.
детскую сказку —
и ты вполне
На двенадцатый день осваиваешь пространство
и плохо помнишь,
что делал вне.
Мы тут видели тех, кто забыл вернуться,
и это зрелище не по мне —
Драные скафандры, разбитые навигаторы —
вечные каникулы на Луне.
В первый день выходя на улицу в Дели
ты знаешь твёрдо —
часы твои сочтены.
Грязно, перенаселено, зловонно и всё гудит,
словно ты в желудке у Сатаны.
А через неделю ты счастлив, сторговывая в Пушкаре
то-ли-юбку-то-ли-штаны
За две трети от их цены.
Так что можно, пожалуй, поздравить нас —
за двенадцать дней
Мы способны обжиться в любой открытке —
неважно, ёлочка ли на ней
Или восьмирукая дева Кали в сиянии
драгоценных своих камней.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить,
не сфотографировать,
не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять.
Что имеешь – не уберечь.
Чему Гоа учит меня? Тому, что из всех мужчин
только ветер и стоит слёз.
Когда катишься пятьдесят километров в час,
он уже принимает тебя всерьёз.
Всякий мрак проницаем, любой поворот открытие,
смерть глядит дальним светом, и он белёс.
Твоя тень состоит из чёлки, стоящей дыбом,
руля, сидения и колёс.
Гоа учит меня доверию – десять дней
Ездишь за спиной того, про которого точно знаешь —
ему видней,
Так что скоро чуть ли не дом родной обретаешь в ней,
Даже набирая полные фары пыли
и полные шины выбоин,
зеркала – разбегающихся огней.
Да, в последнее утро, пожалуй, стоит проснуться в шесть,
Сесть в рассвет, попытаться собрать всё вокруг и счесть,
попросить присяжных в себе учесть,
Что уж если Господь задумывал фрукты,
линию горизонта
и экзотических сумасшедших такими, какие здесь, —
О, какую же это делает Ему честь.
Если завтра отъезд, у тебя невозможный рост.
Правой ногой попираешь ты Сиолимский,
а левой Кузнецкий мост.
Слышишь благовест, погружая лицо
над Москвой не бывает звёзд.
Пахнет пряным вест.
Пахнет жжёным ост.
И становишься чист, отверст и предельно прост.
Сам себе и Приянка Чопра,
и Роберт Фрост.
и летающая тарелка между его колен
начинает дышать, звуча.
И дреды его танцуют в такт его пальцам,
и все огню подставляют лица,
так его музыка горяча.
А ещё перекрёсток, – машины, коровы, байки, – и рядом
крест и алтарь,
и там, в алтаре, свеча.
И как Костя чудесно жмурится, хохоча.
И дорога до Арамболя чуть выше дужки его очков,
и волос, что ветер свивает кольцами, и плеча.
Моя Индия открывается без ключа.
Кто беднее не допускающих перемен,
состоящих из дат, мест жительства и имён?
Всякий раб медицинской, кредитной, визитной карты,
всякий пронумерован и заклеймён.
Всякий заживёт, только если выплатит ипотеку,
а ты, – если ты умён, —
Уже понял, что кроме тех, что сейчас,
у тебя не было и не будет
лучших времён.
Завтра в это время я буду стоять на сцене,
во многих тысячах километров отсюда,
где теперь медленная среда:
Спят собаки между шезлонгами в два ряда,
мёртвого краба вылизывает вода,
А там будет мама, Рыжая,
Дзе, наверно, придёт туда,
Я взойду и скажу им, как я боялась вернуться, да,
Обнаружить через неделю, как выцветают в тебе
индийские сари, дети,
рассветы, шуточки, города,
как ни остаётся от них ни камушка, ни следа, —
Только ведь моя Индия из меня не денется никуда.