Во все времена он старался быть настоящим. Это очень сложное умение. Получивший благословение Марины Цветаевой на поэтическое творчество, навсегда остался верным её памяти.
Позднее он напишет в мемуарах: «Пылкая дружба соединила нас. Имя этой дружбе — поэтическое братство. Любви между нами не было. Дружа с нею, я понял, что воистину не боги горшки обжигают, что искусство можно делать голыми руками. Крылатое и лёгкое шло от Марины. Пушкинской «внутренней свободой» полно было её существо». Он ввёл в литературу младших современников: Константина Симонова, Маргариту Алигер, Евгения Долматовского, поэтов-фронтовиков: Михаила Луконина, Семена Гудзенко, Георгия Поженяна. И, наконец, стал учителем для Беллы Ахмадулиной и Евгения Евтушенко, которые посещали его поэтический семинар в Литературном институте.
Павел Григорьевич Антокольский родился 1 июля 1896 года в Санкт-Петербурге. С помощью Марины Ивановны начал печататься в 1918 году. Увлекся театральной студией малоизвестного тогда режиссёра Евгения Вахтангова, работал в ней. Потом, в двадцатых–тридцатых годах, работал режиссёром в других театрах. Такая вот совсем не поэтическая жизнь. Но после войны Павел Григорьевич возвращается к поэтическому творчеству. Самым известным его творением того времени стала поэма «Сын», написанная о смерти героически погибшего на фронте единственного сына Владимира. Она была написана, по утверждению Поэта, за одну, бессонную, ночь. Эту трагедию Павел Антокольский носил в себе и выражал во многих стихотворениях.
«…Он спит. А мне дано на тризне
Без сына справлять торжество
И превратить в подобье жизни
Жизнь, отнятую у него.
И рассказать о сыне людям».
После войны Павел Антокольский вёл семинар поэзии в Литературном институте. И в стихах многих его талантливых учеников есть частица труда прекрасного Поэта. Как и отсвет памяти о так рано ушедшем сыне.
Так замкнулся круг его странствий меж сценой и строкой: начав с благословения Цветаевой на свободу творчества, он сам стал благословением для новых голосов. Его жизнь – воплощенный парадокс: через театральную маску Поэт обрел подлинность, потеряв сына – обрел вечность в слове для всех сыновей.
Его поэзия стала мостом между эпохами, а умение видеть талант и щедрость учителя — живым родником для целых поколений поэтов, от Симонова до Ахмадулиной. Мне кажется, его жизнь — напоминание о том, что подлинное искусство рождается не только из вдохновения, но и из верности себе, труду и той самой свободе, что позволяет «искусство делать голыми руками», оставляя в мире незримое, но прочное тепло своего присутствия.
Не замечаю лиц знакомых.
Я весь какой-то странный вывих.
Я весь какой-то сонный промах.
Сосредоточен иль рассеян…
Но здесь иная зреет странность, —
Как будто чувствую: со всею
Вселенной собственной расстанусь.
И, к расставанию готовясь,
Сжигаю книги и рубахи,
Соображение и совесть,
И говорю своей собаке:
«Ты умница, ещё не слышишь,
Как безнадёжно я пылаю.
Ты за меня стихи допишешь,
А на луну я сам залаю».
***
Возникает, колеблется, с воплем
проносится мимо.
Если просишь: останься! – то всё потерял
впопыхах.
То, что было когда-то обещано, — ветром
гонимо.
И любимая женщина не уместилась в
стихах.
Утверждают, что время – глубокий
колодец свободы,
Что в глубоких колодцах вода холодна и
черна.
Пусть проносятся годы и плещут
подземные воды,
Я бадью опускаю до самого чёрного дна.
Павел Антокольский