
Добрый вечер, друзья.
Двадцатого ноября 1830 года Пушкин дописал «Пир во время чумы». За окном была не метафора: холера, карантины, закрытые дороги, тревога за близких. Болдинская осень, которую в школьных учебниках иногда рисуют почти уютной, была временем, когда жизнь могла оборваться не в конце длинной истории, а просто — на полпути. От совершенно не возвышенной холеры.
И поэтому этом дне есть точная мысль о хрупкости. Она не в том, что всё когда-нибудь закончится. Она в том, что всё может измениться от одного кашля рядом, от одной новости, от одной поздно закрытой границы. Хрупкость — это когда планы становятся предположениями.
Но рядом с ней живёт другое. Пушкин не стал ждать, пока мир успокоится. Он сел и написал пьесу о людях, которые пируют, хотя чума рядом. Не потому, что они не боятся. А потому, что страх не должен становиться единственным голосом в комнате. Сила духа не в громком рыке. Часто это просто способность продолжать делать своё дело, когда легко оправдать любую остановку.
В «Пире во время чумы» есть строки, которые перепели тысячу раз: «Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю…». Ученые мужи уже почти двести лет спорят, что это вызов или гордыня. Для меня это скорее признание. Признание того, сто можно выйти из теплого кокона. И стать собой именно на краю.
И мне кажется, сто что хрупкость не отменяет силы. Она может сделать её чище и честнее. Сила — это не камень. Это рука, которая вопреки всему держит перо.
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.
*
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой….
Что делать нам? и чем помочь?
*
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
*
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
*
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
*
Итак, — хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может… полное Чумы!
Александр Сергеевич Пушкин