Прекрасней Невской перспективы,
Когда огней вечерних нить
Начнет размеренно чертить
В тумане красные извивы?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы?
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи,
Когда начнет Былое вить
Седых веков седую нить
И возвратить столетья хочет?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи?
Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской,
Когда она захочет свить
Любви изысканную нить
Рукой небрежною и узкой?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской?
Николай Агнивцев
Добрый вечер, друзья.
Его называли «петербургским плэйбоем Серебряного века», и в этом была правда: он любил жизнь, любил её блеск, её игру, её мишуру. Наверное, если бы в начале двадцатого века были бы бы глянцевые журналы — его фото не сходило с обложек. Но под этой мишурой всегда пряталась тихая, нежная печаль.
Николай Агнивцев. Я уже рассказывал, что его творчество делили на три разных периода, и в каждом он был другим. До революции — экзотика, салонные баллады, которые легко ложились на музыку и разлетались по эстрадам. Потом была эмиграция, тоска по навсегда исчезнувшему миру, стихи о «девочке-синичке», о коробке спичек. А после возвращения — советский быт, сатирические журналы, цирк, детские книжки про примус, который захотел стать Фордом. Казалось бы, три разных поэта. Но за всеми ними стоял один человек, который умел превращать пустоту в изящную шутку.
Агнивцев умер в сорок четыре года, в Москве, двадцать девятого октября тридцать второго года. Он не оставил после себя известных стихотворений. И его потихоньку забыли. Но остались строки, которые вдруг всплывают в памяти некстати. И остаются.
В которых искрится и сияет Петербург того самого, известного по учебникам, тринадцатого года. И Агнивцев улыбается нам оттуда чуть печально, как и положено петербургскому плэйбою, знающему, что мишура осыплется, а невский сплин останется. Останется и он. В случайно всплывшей строчке, в лёгком мотиве, в нечаянной улыбке. Забытый поэт, который умел превращать пустоту в изящную шутку, а шутку — в тихую нежность.
Тихого вечера, друзья.