Люди абсолютно разные.
Высоцкий – закованный в цепи бунтарь, обнаженный Нерв,рвущийся за флажки волк. Окуджава – философ и мудрец, умевший создать, целую вселенную в одном арбатском дворе. Визбор – романтик с мягкой улыбкой, под костер, в ночной тиши, спевший знаменитое: «Милая моя, солнышко лесное…».
Преуспевающий драматург, кинорежиссёр, член всевозможных творческих союзов, эстет, избалованный жизнью и славой, завсегдатай престижных московских ресторанов, красавец и щёголь, любимец женщин.
И вдруг резкий поворот, до основания перевернутая жизнь. Запрет песен и пьес. Изгнание. Эмиграция.
И у Высоцкого, и у Окуджавы было много песен, посвященных конфликту Поэта с окружающей Действительностью, но именно Александр Галич вслух говорил о том, о чём все молчали или шептались, собравшись тесными компаниями на прокуренных кухнях.
Поступал и учился в Литературном институте, и одновременно, в Оперно-драматическую студию, на драматическое отделение.
В конце концов выбирает Театр, и связывает с ним свою жизнь на долгие годы. Берет себе псевдоним, образованный соединением букв из разных слогов имени, отчества и фамилии – Гинзбург Александр Аркадьевич — Галич.
С успехом мигает в театре сам и пишет множество прекрасных пьес, которые ставятся в лучших театрах страны. И в шестидесятых выходит на сцену с гитарой. Начинает с сатирических песен, однако, со временем, песни Галича приобретают всё большую социальную остроту и свою собственную индивидуальную окраску, трагедийную.
Накал достигает такой силы, что Поэта буквально силой выталкивают из страны.
Через три года Александр Галич трагически и нелепо погибает в Париже.
На могильной плите выбита надпись – цитата из «Евангелия от Матвея»:
«Блажени изгнани правды ради»…
И ляжет снег покровом пряничным,
Когда я снова стану маленьким,
А мир опять большим и праздничным,
Когда я снова стану облаком,
Когда я снова стану зябликом,
Когда я снова стану маленьким,
И снег опять запахнет яблоком,
Меня снесут с крылечка, сонного,
И я проснусь от скрипа санного,
Когда я снова стану маленьким,
И мир чудес открою заново.
***
По стеклу машины перед глазами шофера
Бегают дворники направо-налево,
Направо-налево, направо-налево…
Не летят к нам птицы с теплого юга,
Улетают птицы на теплый юг,
Почему-то надо бояться юза,
А никто не знает, что такое юз,
Ах, никто не знает, что, такое юз!
Телефон молчит мой, а это скверно.
Я-то понимаю, что дело в том,
Ты сейчас под зонтом ходишь, наверно,
А под зонтиком трудно ходить вдвоем.
Ах, под зонтиком трудно ходить вдвоем!
И под медленным дождиком мокнет муза,
И у дождика странный, соленый вкус,
Может, муза тоже боится юза?!
И не знает тоже, что значит юз?!
Ах, не знает муза, что значит юз!
По стеклу машины перед глазами шофера
Бегают дворники направо-налево,
Направо-налево, направо-налево…
***
Когда я вернусь — ты не смейся, — когда я вернусь,
Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу,
По еле заметному следу к теплу и ночлегу,
И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь…
Послушай, послушай — не смейся, — когда я вернусь,
И прямо с вокзала, разделавшись круто с таможней,
И прямо с вокзала в кромешный, ничтожный, раешный
Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь…
***
Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба,
Ударит меня и заплещется в сердце моем…
Когда я вернусь… О, когда я вернусь…
Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи
Тот старый мотив, тот давнишний, забытый, запетый,
И я упаду, побежденный своею победой,
И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои,
Когда я вернусь… А когда я вернусь?