Сын врача и профессора, любивший сидеть дома за книжкой, в шесть лет он переезжает вместе с семьей из Челябинска в Свердловск – в район Вторчермет. Его жизнь шла в двух мирах – в одном дом, изучение английского по Шекспиру, любовь к Бродскому и Кушнеру, впоследствии – ученая степень и геологические экспедиции. В другом – двор, старые урки, алкаши и хулиганы, мир, в котором нужно было выживать. Этот мир и населявшие его люди стали для Бориса Рыжего питательной почвой, землей его поэзии.
Он не страдал от отсутствия признания. С 1992 года начал публиковаться в местных газетах, а потом и в журналах: «Уральский следопыт», «Урал», «Звезда», «Знамя», «Арион», альманах «Urbi». Работал в журнале «Урал», вёл авторскую рубрику в газете «Книжный клуб».По-настоящему знаменитым он стал в 1999 году, когда получил премию «Антибукер» в номинации «Незнакомка».
Его неожиданный для всех уход из жизни, как будто поставил точку в картине его яркой жизни. Как будто, переход из неистовых 90-х в сытые 2000-е вытолкнул Поэта из Мира. Как будто, ему стало тесно здесь, среди глянцевой рекламы и пустых картинок видеоряда.
Остались сотни стихов. Полных любви и символов Эпохи. Полных Света и Тени ломаного мира перехода. Стихов своего Времени.
Лес вздрогнул и съежился в капле росы.
Наивный, не знает, что я в его власти.
Как искры из глаз, разлетелись и гаснут.
Мне с ним хорошо, размеренно, чисто.
И нету нужды подливать в него масло.
А в городе утро. Наверное. Чу!
Из радио что-то тебе полуспящему
о гражданской войне… Не жутко ничуть —
это в радио лишь, а не по-настоящему.
Это в городе лишь, а я спрятался в лес.
Я — есть мир. Не для вас. Для меня это важно.
Я родился, умру… И уже не воскресну.
И мне не плевать, мне действительно страшно.
так проста — у холодной Невы.
Было, кажется, пасмурно и
так ей холодно было — увы.
Отражались в воде облака,
падал снег, и казалось иным —
белых ангелов кормит она —
с грустью ангельской — хлебом своим.
Так пройдут за годами года,
и, быть может, — безмозглый дурак —
в октябре я случайно туда
забреду и увижу: все так
же грустна, молода и проста —
кормит карликов-ангелов — ах.
Очарован, не брошусь с моста,
но умру у нее на руках.
***
Жена заснула, сын заснул –
В квартире сумрачней и тише.
Я остаюсь с собой наедине.
Вхожу на кухню и сажусь на стул.
В окошке звёзды, облака и крыши.
Я расползаюсь тенью по стене.
Закуриваю, наливаю чай.
Всё хорошо, и слава Богу…
Я музыку включу и понемногу
Сойду на нет, как этот год.
Скрипит игла, царапая пластинку.
И кажется, отчётливее скрип,
Чем музыка, которой надо жить.
Жена как будто подошла в одной
Рубашке, топоток сынули
И вот уже стоят передо мной.
Любимая, я думал, вы уснули.
В окошке звёзды, крыши, облака.
порог наш черный снегом завалило.
И в рощу обнаженную ресниц летят снежинки, покружив над нами,
и наших слез касаются крылами,
подобными крылам небесных птиц.
И сад наш пуст. И он стоит уныло.
Все то, что летом было сердцу мило, —
как будто бы резиночкой творец
неверный стих убрал с листа бумаги —
бог стер с земли. И простыни, как флаги, вдали белеют — кончен бой, конец.
Мы в дом войдем с последнею надеждой,
что в нем еще жива любовь,
как прежде,
но вновь увидим, за окном — зима.
Я думаю, что спать должны зимою, как бурые медведи, мы с тобою — чтоб дальше жить, чтоб не сойти с ума.
И потому, укрыв тебя овчиной, шепчу:
«Не принимай всерьез кончину.
Мы пережили тысячу смертей,
и мы еще увидимся при жизни».
О, спойте колыбельную, пружины, нам.
Усыпите нас до теплых дней.