Никогда не любил слово «бард». У меня оно всегда ассоциировалось с Бременскими музыкантами, средневековой лютней и прочими атрибутами таких не романтичных Средних веков. Этому направлению в поэзии больше, как мне кажется, подходит строчка из одной песни Юрия Визбора— “…человеческая речь, в изложеньи нежных нот.”Сегодня, с большой радостью для себя, обнаружил,что на всех музыкальных площадках (Яндекс музыка, Яблочная музыка …) появились диски Михаила Щербакова-одного из замечательнейших Поэтов нашего времени. Очень тонкого, образного, ироничного и интеллигентного Мастера Слова.
Меня познакомил с его творчеством, как ни странно, девичий квартет «С перцем», он же «Лётная погода» (был такой в начале 90-х), и я долго считал стихи Михаила Щербакова их стихами. Пока однажды не попал на концерт Михаила, куда меня привела моя одноклассница Маша.
И, говоря высоким стилем, был поражен и очарован. Так очарованным и хожу…
Впрочем,оцените сами.
в конце концов, не всё ли мне равно?
Так странно всё — что было бы, сударыня,
печально, если б не было смешно…
И я — не тот: ничуть не лучше всякого,
и вы — не та: есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
и это всё, что связывает нас.
Когда один из нас падёт, поверженный,
другой — и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
и слёзы лью, и каюсь во грехах?
Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
и жду чудес, и всё во мне поёт?
Зачем, зачем… Пускай ответит кто-нибудь,
конечно, если что-нибудь поймёт…
Простите мне, что диким и простуженным
ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
беда — что вы мне тоже не нужны…
И всё ж — сама судьба с её ударами,
капризами и ранами потерь —
ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
он светит мне… Особенно теперь,
теперь — когда невзгоды приключаются
всё чаще, всё смертельней бьют ветра,
и кажется, что дни мои кончаются
и остаются только вечера…
Сияйте ж мне, покуда не отмечено
печатью лет ни сердце, ни чело!
И, видит Бог, сказать мне больше нечего,
да больше — и не скажешь ничего…
В одних краях ещё февраль, в других — уже апрель.
Проходит время, вечный счёт: год за год, век за век…
Во всём — его неспешный ход, его кромешный бег.
В году на радость и печаль по двадцать пять недель.
Мне двадцать пять недель февраль, и двадцать пять — апрель.
По двадцать пять недель в туман уходит счёт векам.
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.
Летит и в холод, и в жару, и в гром, и в тишину.
А я не знаю, как живу, не знаю, чем живу.
Не понимаю, как творю, не знаю, что творю.
Я только знаю, что горю и, видимо, сгорю…
В одних краях — рассветный хлад, в других — закатный чад.
В одних домах ещё не спят, в других — уже не спят.
То здесь, то там гремит рояль, гудит виолончель…
И двадцать пять недель февраль, и двадцать пять — апрель.
Вели мне, Боже, всё стерпеть, но сердцу — не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас — почти разорвалось.
Мой долгий путь, мой дальний дом, великая река —
моя дорога!.. И кругом — одни лишь облака.
Такая мгла, такая даль, такая карусель…
И двадцать пять недель февраль, и двадцать пять — апрель.
летит мой звонкий балаган куда-то к облакам…
утром солнце как вставало, так до ночи не садилось.
А когда оно садилось, ты звонила мне и пела:
«Приходи, мол, сделай милость, расскажи, что солнце село».
И бежал я, спотыкаясь, и хмелел от поцелуя,
и обратно брёл, шатаясь, напевая «аллилуйя».
Шёл к приятелю и другу, с корабля на бал и с бала
на корабль — и так по кругу, без конца и без начала.
На секунды рассыпаясь, как на искры фейерверка,
жизнь текла, переливаясь, как цыганская венгерка.
Круг за кругом, честь по чести, ни почётно, ни позорно…
Но в одном прекрасном месте оказался круг разорван.
И в лицо мне чёрный ветер загудел, нещадно дуя.
А я даже не ответил, напевая «аллилуйя».
Сквозь немыслимую вьюгу, через жуткую позёмку
я летел себе по кругу и не знал, что он разомкнут.
Лишь у самого разрыва я неладное заметил
и воскликнул: «Что за диво!» Но движенья не замедлил.
Я недоброе почуял, и — бессмысленно, но грозно —
прошептал я «аллилуйя», да уж это было поздно.
Те всемирные теченья, те всесильные потоки,
что диктуют направленья и указывают сроки,
управляя каждым шагом, повели меня, погнали
фантастическим зигзагом по неведомой спирали.
И до нынешнего часа, до последнего предела
я на круг не возвращался. Но я помню, как ты пела.
И уж если возвращенье совершить судьба заставит,
пусть меня моё мгновенье у дверей твоих застанет.
Неприкаянный и лишний, окажусь я у истока.
И пускай тогда Всевышний приберёт меня до срока.
А покуда ветер встречный всё безумствует, лютуя, —
аллилуйя, свет мой млечный! Аллилуйя, аллилуйя…
такие честные слова нам говорят, что не поверить мудрено,
такие громкие дела нам предстоят, такие лавры ожидают,
такая слава и хвала!.. А всё равно не по себе, а всё равно…
И ведь ничто не задевает самолюбия, достоинства и чести,
спокойна совесть, и её не омрачает ни единое пятно.
Все преступления давно совершены, и все блюстители на месте,
и совершали их не мы… А всё равно не по себе, а всё равно…
Идёт парад, и карнавал, и маскарад, и всенародная потеха,
горят бенгальские огни, повсюду танцы и шампанское вино.
И ни малейшая опасность, ни препона, ни преграда, ни помеха —
не угрожают торжеству… А всё равно не по себе, а всё равно…
И вот исчезла суета, и мы достигли абсолютного покоя
и, позабывши обо всём, произнесли благодарение судьбе.
Но поступь времени, вращение Земли, движенье звёзд и всё такое —
не исчезает никуда, оно всегда, и нам всегда не по себе.
Над суеверьями хохочем до поры, покуда нет дурного знака,
а чуть дорогу кто-нибудь перебежал, так уж и больше не смешно.
И хоть не чёрная она, а голубая, и не кошка, а собака,
а всё равно не по себе, а всё равно не по себе, а всё равно..
мы ж, если что, простим вам тоже.
Какие могут быть упрёки,
коль так ничтожна их цена!
Мы пожелали вам добра,
вы пожелали нам того же,
и мы шагаем по дороге,
и не кончается она.
Хозяйка вашего стола,
прощаясь, так на нас смотрела!
Но прервала на полуслове
она признание своё.
Мы не увидимся вовек,
и что сказать она хотела —
для нас останется загадкой.
А может быть — и для неё.
А завтра будет новый день,
к вам новый путник постучится,
и будут новые заботы
сменять былые каждый час.
Мы не увидимся вовек,
и потускнеет, запылится
и затеряется бесследно
воспоминание о нас.
Утихнет ветер, ляжет пыль,
всё успокоится в итоге,
но кто сказал, что мы несчастны —
живём терзаясь и терпя?
Напротив, нам-то хорошо,
ведь мы шагаем по дороге,
а там у вас всё так непрочно,
поберегите же себя.