20.02

Последняя любовь Александра Блока. Она вошла — и зал рухнул. Блок это назовет «пьяным бредом», но было иначе: она была трезвым изломом в его реальности. Опера «Кармен», голос, тембр — и миф ожил. Любовь Андреевой-Дельмас была краткой, как летняя гроза над Петербургом.
Он писал ей стихи, где она — не она, а Офелия, Кармен, Россия, пламя. Он влюбился не в певицу, а в образ, который она случайно высветила в его душе. Это был монолог, обращенный к пустоте. Она стала зеркалом, в котором он наконец увидел черты своей Прекрасной Дамы. И когда зеркало ответило обычной человеческой улыбкой — миф рассыпался. Остались стихи. Памятник не столько любви, сколько идеальному одиночеству вдвоем.

С Бродским и Мариной Басмановой, о которых мы говорили буквально вчера, все наоборот. Никаких ликов, никаких кармен. Только «ты». Конкретное, почти бытовое «ты». И их история видится мне не вспышкой, а вечной зимой. Разлука, запрет на встречи, письма, ребенок, которого Бродский годами не видел. Если Блок превращал реальную женщину в символ, то Бродский превращал отсутствие женщины — в главное условие диалога. Его любовная лирика — это разговор с пустым пространством, которое помнит ее форму. Боль стала не пьяным бредом, а воздухом, которым дышат стихи. «Ниоткуда с любовью…» — это адресовано ей. Любви, которой нет места на земле, но которая стала единственной территорией его языка.

И всё же, кажется, что Они дали поэтам не вдохновение, а необходимую боль точности. Ту боль, которая заставляет слово вставать с дивана и искать единственно верный изгиб. Блок кричал в эту боль оперным голосом. Бродский — шептал, складывая ее в грамматические конструкции.

И мне видится, что их отношения с женщинами — это не истории любви. Это истории о том, как одиночество, случайно узнавшее запах и голос другого человека, становится бессмертным. Потому что начинает писать.