Добрый вечер друзья.
Знаете, есть странная вещь: можно не открыть ни одной его книги, но все равно жить в мире, где он есть. Как не смотреть прямо на солнце, но видеть его свет на всем вокруг.
«Пастернака не читал, но осуждаю». Эта фраза — не про него. Она про нас. Про готовность судить то, чего не касалась душа. Про страх перед тишиной, в которой звучат настоящие слова.
Его мир был не про революцию. Не про лозунги из репродуктора . Он про шуршание колес по мокрому асфальту, про запах талого снега за окном дачи в Переделкино, про треск поленницы в печке. Он умел говорить так, будто не ты читаешь строки, а они читают тебя. Находили потаенные мысли, о которых ты и сам не подозревал.
Его осуждали за «Доктора Живаго». За то, что его герой — не герой в привычном смысле. Он просто человек, который пытается сохранить свечу внутри, когда кругом такая метель, что кажется, задует навсегда. И эта свеча — не бунт, не протест. Она — способ видеть. Видеть мир не сквозь призму идеи, а сквозь сосульку на крыше, сквозь слезу на реснице, сквозь морозный узор на стекле. «Такое дело… Свеча горела на окне. Свеча горела…»
Он был стихией. Тихой, но неуправляемой. Его голос — это голос самой жизни, которая сопротивляется упрощению. Которая нашептывает: смотри, как сложно и прекрасно все устроено. Как боль соседствует с восторгом, как ветер ломает деревья, но не может остановить сок, который поднимается от корней весной.
Пастернака не обязательно читать. Его можно просто однажды услышать. В скрипе ступеней на холодном крыльце. В чувстве, когда заканчивается зима и пахнет чем-то невозможным, обещающим. В той щемящей ясности, которая находит на тебя без причины.
И останется только узнавание. Узнавание того, что кто-то когда-то описал твое собственное, самое сокровенное ощущение от бытия. И назвал его по имени.
И останется только узнавание. Узнавание того, что кто-то когда-то описал твое собственное, самое сокровенное ощущение от бытия. И назвал его по имени.
Это — круто налившийся свист,
Это — щелканье сдавленных льдинок.
Это — ночь, леденящая лист,
Это — двух соловьев поединок.
Это — сладкий заглохший горох,
Это — слезы вселенной в лопатках,
Это — с пультов и с флейт — Figaro
Низвергается градом на грядку.
Всё, что ночи так важно сыскать
На глубоких купаленных доньях,
И звезду донести до садка
На трепещущих мокрых ладонях.
Площе досок в воде — духота.
Небосвод завалился ольхою,
Этим звездам к лицу б хохотать,
Ан вселенная — место глухое.
Это — щелканье сдавленных льдинок.
Это — ночь, леденящая лист,
Это — двух соловьев поединок.
Это — сладкий заглохший горох,
Это — слезы вселенной в лопатках,
Это — с пультов и с флейт — Figaro
Низвергается градом на грядку.
Всё, что ночи так важно сыскать
На глубоких купаленных доньях,
И звезду донести до садка
На трепещущих мокрых ладонях.
Площе досок в воде — духота.
Небосвод завалился ольхою,
Этим звездам к лицу б хохотать,
Ан вселенная — место глухое.
***
На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам,
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.
Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме,
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет.
Буран не месяц будет месть,
Концы, начала заметет.
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.
Галчонком глянет Рождество,
И разгулявшийся денек
Прояснит много из того,
Что мне и милой невдомек.
В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?
Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут окунал.
Борис Пастернак
Слушать