Снежинки. Кристаллы замерзшей воды. Сегодня их день. Они заслужили это. Не мы, гигантские и грузные, топающие по их хрустальным телам, а они — эфемерные аристократки холода.
Шесть лучей, ни одного повторения (так говорят ученые, а им, в общем-то, можно верить: они считали). Всемирная база данных, где каждый экземпляр уникален и немедленно стерт. Величайшая библиотека, которую никто не читает, потому что страницы тают на языке.
Мы пытались им подражать. Помните, в детском саду? Вырезали из бумаги, клеили на окна. Получалось топорно, симметрично, смертно. Наша симметрия — признак конца, их непохожесть — признак бесконечности вариаций, которую мы не в силах даже вообразить.
Но они равнодушны к нашей признательности. Не просят о ней. Просто продолжают свой белый, беззвучный карнавал. Падают плашмя, как парашютисты, или кувыркаются, словно эквилибристы в цирке. Их цель — не долететь красиво. Их цель — лететь. А потом исчезнуть, оставив после себя лишь общую белую тишину и нашу внезапную мысль о совершенстве, которое было здесь секунду назад.
Так что сегодня — день тихого салюта. Поднимите лицо к небу. Поймайте одну на варежку. Рассмотрите. Это ваша личная, одноразовая вселенная. И она уже тает, успев прошептать главную мысль: «Я существовала. И этого было достаточно».
С праздником. С Днем снежинок. С Днем всех исчезающих и неповторимых вещей.
Снег валил до полуночи, рушился мрак над ущельями,
а потом стало тихо, и месяц взошел молодой…
Этот мир, он и движим и жив испокон превращеньями,
то незримой, то явной, бесчисленной их чередой.
Чередуется свет с темнотой, обретенья — с потерями,
и во всем этом свой, несомненно, и смысл, и резон.
Череда превращений, закон сохраненья материи —
как догадка твоя дерзновенна, Овидий Назон!
Все, действительно, так,
и, покуда планета вращается,
и природа, ликуя, справляет свое торжество,
всякий миг завершается что-то,
и вновь превращается
существо в вещество, и опять вещество в существо.
Как в кольце лабиринта глухими бредем
коридорами,
как в преддверии часа, когда разразится гроза,
переходами темными движемся,
между которыми
обжигающий пламень на миг ослепляет глаза.
Недоверчиво смотрим, как трагик становится
комиком,
сокрушенно взираем, как старость вступает в права,
как гора рассыпается в прах,
и над маленьким холмиком,
выбиваясь из сил, молодая восходит трава.
И однажды осенней порой, прислонясь
к подоконнику,
вдруг легко различаем сквозь морок и зябкий
туман,
как наш давний роман переходит в семейную
хронику,
и семейным преданьем становится старый роман.
Мы себя убеждаем — ну, что там печалиться
попусту,
но подстреленной птицей клокочет и рвется
в груди
этот сдавленный возглас — как вслед уходящему
поезду —
о мгновенье, помедли,
помешкай,
постой,
погоди!
