Добрый вечер, друзья.
Сегодня день рождения Райнера Марии Рильке — прекрасного и очень сложного поэта. И это понятно: ведь он своими стихами не приносил утешительных ответов. Он предлагал научиться жить внутри вопросов. Его жизнь сама была таким вопросом — вечного скитальца, сменившего Прагу на Париж, Париж на заснеженную Москву, Москву на жаркую Италию. Он был секретарем у Родена и усвоил его урок: труд, ремесло, смотрение. Не только вдохновение, а ежедневная работа с языком, как скульптор работает с камнем.
И вот на этом фоне — переписка Рильке с Мариной Цветаевой. История, которую можно назвать биографией отсутствия. Они никогда не встретились…
В 1926 году между ними возникает насыщенный, почти неистовый диалог в письмах. Это была не любовь в обычном смысле, а столкновение двух поэтических вселенных, двух одиноких стихий. Они говорили не о быте, а о бытии. Цветаева — пламенная, требовательная. Рильке — сдержанный, уходящий вглубь.
Их отношения стали воплощением его же идеи: главная встреча происходит не в физическом пространстве, а в пространстве духа. Они были близки на расстоянии. Их диалог был попыткой создать мост через бездну одиночества, не уничтожая саму эту бездну. Ибо в ней, как он верил, и рождается поэзия.
Цветаева писала ему: «Райнер, меня не нужно понимать, меня нужно только любить». А он, возможно, и любил её именно так — как силу, как вопрос, как равновеликую планету в своей системе.
Эта странная, трагическая связь длилась всего несколько месяцев. До смерти Поэта. Но она стала чистейшим экспериментом по созданию отношений поверх барьеров — географических, языковых, личных. Они доказали, что можно быть рядом, оставаясь в своём одиночестве. Можно быть услышанным, не произнося слов вслух.
Мне посчастливилось немного погрузиться в эту историю через спектакль, где играла несравненная Ксения Раппопорт, а аккомпанировала ей на рояле прекрасная Полина Осетинская. И строки переписки летали в зале Филармонии, подхваченные чудесной музыкой — выше, к небу, к звездам. И казалось, что нить между сердцами стала видимой и это она вибрирует под ударами молоточков рояля…
Сегодня, когда мир настаивает на тактильности, на немедленном контакте, их история и его творчество напоминают: самая напряженная жизнь часто происходит в тишине. В работе. В смотрении на вазу, пока она не начнёт смотреть на тебя. В написании письма человеку, которого ты никогда не обнимешь.
Быть может, в этом и есть его главный подарок: разрешение быть незавершенным. Быть процессом. Быть вопросом, который терпеливо ищет сам себя.
И в этом поиске — тихая, суровая радость.
Элегия
(Марине Цветаевой-Эфрон)
(Марине Цветаевой-Эфрон)
О, эти потери Вселенной, Марина! Как падают звезды!
Нам их не спасти, не восполнить, какой бы порыв ни вздымал нас
Ввысь. Все смерено, все постоянно в космическом целом.
И наша внезапная гибель
Святого числа не уменьшит. Мы падаем в первоисточник
И, в нем исцелясь, восстаем.
Так что же все это? Игра невинно-простая, без риска, без имени, без обретений? –
Волны, Марина, мы – море! Глуби, Марина, мы – небо!
Мы – тысячи весен, Марина! Мы – жаворонки над полями!
Мы – песня, догнавшая ветер!
О, всё началось с ликованья, но переполняясь восторгом,
Мы тяжесть земли ощутили и с жалобой клонимся вниз.
Ну что же, ведь жалоба – это предтеча невидимой радости новой,
Сокрытой до срока во тьме…
А темные боги глубин тоже хотят восхвалений, Марина.
Боги, как школьники, любят, чтоб мы их хвалили.
Так пой им хвалу! Расточайся в хвалениях вся! До конца!
Все то, что мы видим – не наше. Мы только касаемся мира, как трогаем свежий цветок.
Я видел на Ниле в Ком Омбо, как жертву приносят цари. –
О, царственный жест отреченья!
Так ангелы метили души, которые должно спасти им –
Лёгким мгновенным касаньем. И только.
И отлетали далеко. Нежный рассеянный жест,
В душах оставивший знак, – вот наше тихое дело.
Если же, не устояв, кто-нибудь хочет схватить вещь и присвоить себе.
Вещь убивает его, мстя за себя.
Ибо смертельна сила, сокрытая в вещи.
О, мы познали ее – эту могучую силу,
Переносящую нас в вихре за грань бытия в холод НИЧТО.
Ты ведь знаешь, как это влекло нас сквозь ледяное пространство преджизни
К новым рождениям…
Нас? –
Эти глаза без лица, без числа… Зрящее, вечно поющее сердце целого рода –
В даль! Точно птиц перелетных к неведомой цели – к новому образу!
Преображенье парящее наше.
Но любовь вечно нова и свежа и не должна ничего знать о темнеющих безднах.
Любящие – вне смерти.
Только могилы ветшают, там, под плакучею ивой, отягощенные знаньем,
Припоминая ушедших. Сами ж ушедшие живы, как молодые побеги старого дерева.
Ветер весенний, сгибая, свивает их в дивный венок, никого не сломав.
Там, в мировой сердцевине, там, где ты любишь,
Нет преходящих мгновений.
(Как я тебя понимаю, женственный легкий цветок на бессмертном кусте!
Как растворяюсь я в воздухе этом вечернем, который
Скоро коснется тебя!)
Боги сперва нас обманно влекут к полу другому, как две половины в единство.
Но каждый восполниться должен сам, дорастая, как месяц ущербный до полнолунья.
И к полноте бытия приведет лишь одиноко прочерченный путь
Через бессонный простор.
Нам их не спасти, не восполнить, какой бы порыв ни вздымал нас
Ввысь. Все смерено, все постоянно в космическом целом.
И наша внезапная гибель
Святого числа не уменьшит. Мы падаем в первоисточник
И, в нем исцелясь, восстаем.
Так что же все это? Игра невинно-простая, без риска, без имени, без обретений? –
Волны, Марина, мы – море! Глуби, Марина, мы – небо!
Мы – тысячи весен, Марина! Мы – жаворонки над полями!
Мы – песня, догнавшая ветер!
О, всё началось с ликованья, но переполняясь восторгом,
Мы тяжесть земли ощутили и с жалобой клонимся вниз.
Ну что же, ведь жалоба – это предтеча невидимой радости новой,
Сокрытой до срока во тьме…
А темные боги глубин тоже хотят восхвалений, Марина.
Боги, как школьники, любят, чтоб мы их хвалили.
Так пой им хвалу! Расточайся в хвалениях вся! До конца!
Все то, что мы видим – не наше. Мы только касаемся мира, как трогаем свежий цветок.
Я видел на Ниле в Ком Омбо, как жертву приносят цари. –
О, царственный жест отреченья!
Так ангелы метили души, которые должно спасти им –
Лёгким мгновенным касаньем. И только.
И отлетали далеко. Нежный рассеянный жест,
В душах оставивший знак, – вот наше тихое дело.
Если же, не устояв, кто-нибудь хочет схватить вещь и присвоить себе.
Вещь убивает его, мстя за себя.
Ибо смертельна сила, сокрытая в вещи.
О, мы познали ее – эту могучую силу,
Переносящую нас в вихре за грань бытия в холод НИЧТО.
Ты ведь знаешь, как это влекло нас сквозь ледяное пространство преджизни
К новым рождениям…
Нас? –
Эти глаза без лица, без числа… Зрящее, вечно поющее сердце целого рода –
В даль! Точно птиц перелетных к неведомой цели – к новому образу!
Преображенье парящее наше.
Но любовь вечно нова и свежа и не должна ничего знать о темнеющих безднах.
Любящие – вне смерти.
Только могилы ветшают, там, под плакучею ивой, отягощенные знаньем,
Припоминая ушедших. Сами ж ушедшие живы, как молодые побеги старого дерева.
Ветер весенний, сгибая, свивает их в дивный венок, никого не сломав.
Там, в мировой сердцевине, там, где ты любишь,
Нет преходящих мгновений.
(Как я тебя понимаю, женственный легкий цветок на бессмертном кусте!
Как растворяюсь я в воздухе этом вечернем, который
Скоро коснется тебя!)
Боги сперва нас обманно влекут к полу другому, как две половины в единство.
Но каждый восполниться должен сам, дорастая, как месяц ущербный до полнолунья.
И к полноте бытия приведет лишь одиноко прочерченный путь
Через бессонный простор.
1926 год
Райнер Мария Рильке
Слушать