Доброе утро.
Сегодня день, когда мы оставляем в блюдце молоко. Не духам леса или рек, а ему — безликому смотрителю пыли, скрипучих половиц и затерявшихся за обивкой монет. Мы совершаем этот малый ритуал не из страха, а из солидарности. Он — тихий пассажир в корабле нашего быта, который, если прислушаться, ворочается за стеной. Мы наливаем молоко в блюдце — белое на белое, тишина в тишине. Возможно, он пьет его тонким, невидимым языком. А может, к утру оно просто покрывается плёнкой, и это тоже ответ: вселенная равнодушна, но в нашем углу действует перемирие. Мы подкупаем не его, а собственное одиночество внутри этих стен. Этот жест — молоко для тени — говорит нам: кто-то здесь есть, даже если это всего лишь наше отражение в ночном окне. И покаонсыт, скрипы на чердаке кажутся не угрозами, а языком, на котором дом ведёт неторопливую беседу с самим собой. Мы платим молоком за иллюзию соучастия, и это, пожалуй, самая честная сделка.
С Днем угощения домового молоком, друзья.
С Днем угощения домового молоком, друзья.
Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,
Он таится на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,
Тайностью веет и волю свевает,
Умы забирает
В домовитый свой плен,
Сердцу внушает, что дома уютно,
Что вот эти часы так приятно стучат,
Что вне дома быть дурно, и прямо беспутно,
Что отраден очаг, хоть и связан с ним чад.
Расцвечает на старых обоях узоры,
Еле слышно на них пошептав.
За окном — там болота, там темные горы,
Не ходи. И колдуют бесстрастные взоры,
Так прозрачно глядят, как на птицу удав.
Задержал уходящего. Томно так стало.
Что отсюда идти? Всюду то же, одно.
Да и с вешалки шапка куда-то упала.
И в сенях так темно. И враждебностью смотрит окно.
Посиди на печи. Полежи. Или в сердце все порох?
Спи. Усни. Дышит жарко. Мерцает. И хочется спать.
В мире брошены мы. Кто-то спит.
Что-то есть. Чу, шуршит.
Наползающий шорох.
И невидимый кто-то к кому-то, кто зрим,
подобрался, налег на кровать.
Между стен развивается дымное зрелище духа.
Что-то давит, — как будто мертвец, на минуту живой,
Ухватился за горло живого, и шепчет так глухо
О тяготах земных. Отойди, отойди, Домовой!
Он таится на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,
Тайностью веет и волю свевает,
Умы забирает
В домовитый свой плен,
Сердцу внушает, что дома уютно,
Что вот эти часы так приятно стучат,
Что вне дома быть дурно, и прямо беспутно,
Что отраден очаг, хоть и связан с ним чад.
Расцвечает на старых обоях узоры,
Еле слышно на них пошептав.
За окном — там болота, там темные горы,
Не ходи. И колдуют бесстрастные взоры,
Так прозрачно глядят, как на птицу удав.
Задержал уходящего. Томно так стало.
Что отсюда идти? Всюду то же, одно.
Да и с вешалки шапка куда-то упала.
И в сенях так темно. И враждебностью смотрит окно.
Посиди на печи. Полежи. Или в сердце все порох?
Спи. Усни. Дышит жарко. Мерцает. И хочется спать.
В мире брошены мы. Кто-то спит.
Что-то есть. Чу, шуршит.
Наползающий шорох.
И невидимый кто-то к кому-то, кто зрим,
подобрался, налег на кровать.
Между стен развивается дымное зрелище духа.
Что-то давит, — как будто мертвец, на минуту живой,
Ухватился за горло живого, и шепчет так глухо
О тяготах земных. Отойди, отойди, Домовой!
Константин Бальмонт
Слушать