Добрый вечер, друзья.
Я открываю старую коробку с фотографиями. Она пахнет пылью и чем-то давним, забытым. Я не ищу там великих историй, просто смотрю. Вот люди в черно-белых тонах «Униброма». Они не улыбаются в камеру, а смотрят куда-то мимо, в свой собственный день, который уже никогда не повторится. Я всматриваюсь в детали: в складку на платье, в то, как падает тень от дерева, в размытое движение руки. Именно в этом вся суть, а не в улыбках.
Вот цветные снимки, они выцвели и стали похожи на акварельные рисунки. Я узнаю этот потертый диван, но не помню, чтобы в комнате бывало такое золотое солнце. Получается, фотография помнит не только то, что отложилось, но и какие-то другие краски, другое настроение, которое я тогда не заметил.
Когда я их перебираю, мне кажется, что я разговариваю не с людьми, а с самими моментами. С тем летним вечером, с тем зимним утром. Они остались жить здесь, на этих бумажках. И этот тихий разговор — не грустный и не веселый, а просто очень теплый и какой-то честный. Я закрываю коробку. В комнате как будто осталось эхо прошедшего дня, легкое, как запах ушедшего лета.
Фотографии старые блекнут с годами.
Я бы рад показать их, – да только кому?
Это бухта Нагаевская в Магадане,
Это практика летняя в южном Крыму.
Я бы рад показать их, – да только кому?
Это бухта Нагаевская в Магадане,
Это практика летняя в южном Крыму.
В проявителе времени тонут, нестойки,
Миловидные лица далеких подруг.
Вот наш класс выпускной перед школой на Мойке,
Вот я сам, в батискафе откинувший люк.
Для чего, покоряясь навязчивой моде,
В объектив я ловил уходящую даль?
Фотоснимки и слайды дымятся в комоде.
Их бы выбросить надо, а все-таки жаль.
Проржавели суда, и закаты потухли,
Поразбрелся и вымер смеющийся люд.
Это выкинут все, как ненужную рухлядь,
Новоселы, что в комнату после придут.
Но пока еще лампы медовые нити
Сохраняют накал, занавесив окно,
Я листаю альбомы, единственный зритель,
И смотрю своей жизни немое кино.
Александр Городницкий
Слушать