Доброе утро, друзья.
Рюкзак, еще хранящий запах якутских лиственниц и дыма костра, кажется вдруг несоразмерно легким. Авиатрап и он — ветер, ласковый и нежный, несущий в себе влагу каналов и чуть терпкий запах приближающейся осени. Петербург. Возвращение сюда – не прибытие в координаты. Это проявка забытой пленки, где знакомые контуры возникают медленно, сквозь пелену прожитых вдали дней, искажаясь и выправляясь одновременно.
Панорама Залива с высоты трассы. Золотой отблеск на куполе Исаакия. Тонкая игла Петропавловки. Ты взмываешь над зеленью Островов и рукавов Невы. Уже здесь. Но Город не фон. Он – соучастник. И ступая по знакомой, но чуть иной плитке, ты нащупываешь следы себя – того, что уезжал, очарованный далью.
Возвращение – концентрат внутренней тишины. Сравнения гаснут. Не «здесь» и не «там». Чужие краски блекнут перед внезапной, почти физической остротой узнавания. Вот этот скрип входной двери. Запах квартиры… Они не символы. Они продолжение нервных окончаний. Ты вдруг ощущаешь кожей: дом – не адрес, а частота. Твоя частота. Петербург с его утренними туманами, скрывающими шпили, и внезапными прорывами солнца в серый полдень – это настройка души. Сложная, не всегда комфортная, требующая внимания к полутонам.
И пока поднимаешься с рюкзаком по лестнице, где каждая ступенька отдается под ногами знакомыми выщербинами, ключ холодом отзывается в ладони. И ты, вдруг, понимаешь суть. Далёкая дорога была бегством от вопроса, который звучит здесь яснее в шелесте ветра под окном и в тишине комнаты, где воздух застоялся, как чай в забытой кружке. Кто ты, прошедший эти киллометры? Что звучит в тебе?
Город не солжет. Он, как безжалостное и одновременно родное зеркало, отразит тебя – без прикрас, но с той странной, терпкой нежностью, которую знают лишь те, чьи корни сплелись с его сырой, болотистой, непростой землей. Домой – значит снова сесть за неоконченный разговор с самим собой, под звонкий аккомпанемент вечно меняющегося, вечно прежнего города.
«Я вернулся в свой город, знакомый до слез…».
«Я вернулся в свой город, знакомый до слез…».
Забраться в автобус
на мокром шоссе
и видеть,
как сонно-задумчивы все.
Как спять молодые,
прижавши к стеклу
свою налитую здоровьем
скулу.
Как пара старушек,
лишенная сна,
кукует, что поздняя
нынче весна.
А также увидеть,
как птица-девица
по букве клюет
с пожелтевшей страницы.
…И так-то уютно.
И так-то покойно.
Рокочет мотор деловито
и стройно.
А рядом обычная,
словно привычка,
над насыпью в ночь
пролетит электричка.
Затем — на плечо молодого соседа
склонится седая
головушка деда.
И, как бы из прошлого,
где-то там сзади,
кондуктор объявит,
что ты — в Ленинграде.
на мокром шоссе
и видеть,
как сонно-задумчивы все.
Как спять молодые,
прижавши к стеклу
свою налитую здоровьем
скулу.
Как пара старушек,
лишенная сна,
кукует, что поздняя
нынче весна.
А также увидеть,
как птица-девица
по букве клюет
с пожелтевшей страницы.
…И так-то уютно.
И так-то покойно.
Рокочет мотор деловито
и стройно.
А рядом обычная,
словно привычка,
над насыпью в ночь
пролетит электричка.
Затем — на плечо молодого соседа
склонится седая
головушка деда.
И, как бы из прошлого,
где-то там сзади,
кондуктор объявит,
что ты — в Ленинграде.
Глеб Горбовский
Слушать